-- Кому же и подслушать, какъ не мнѣ? сказалъ Дрэдъ, поднимая руку и устремляя на Гарри взглядъ, исполненный дикаго одушевленія. Я знаю твои мысли; знаю, что тебѣ тяжело. Ты долженъ преклоняться предъ притѣснителемъ и его жезлъ долженъ опускаться на тебя. Теперь и твоя жена должна быть жертвою сластолюбца!
-- Ради Бога, Дрэдъ! не говори такъ жестоко! сказалъ Гарри, быстро выдвигая впередъ руки, какъ бы стараясь оттолкнуть отъ себя зловѣщія слова. Ты вселяешь въ меня демона!
-- Послушай, Гарри, продолжалъ Дрэдъ, переходя отъ серьёзнаго тона, къ тону, отличавшемуся ѣдкой ироніей:-- неужели твой, господинъ ударилъ тебя? Неправда ли, какъ сладостно поцаловать его жезлъ? За то ты носишь тонкое сукно, и спишь на пуховикѣ. Господинъ твой дастъ тебѣ на лекарство залечить эти рубцы!... О женѣ своей не сокрушайся! Женщины любятъ господина лучше, чѣмъ невольника! И почему имъ не любить? Жена всегда будетъ ненавидѣть мужа, который ползаетъ въ ногахъ своего господина, подѣломъ ему! Смиряйся, мой другъ! носи изношенное платье своего господина, бери отъ него жену свою, когда она надоѣстъ ему, и благословляй свою судьбу, поставившую тебя близко къ господину. Вотъ другое дѣло я, человѣкъ, не знающій удобствъ вашей жизни. Я бѣгу отъ васъ, потому что хочу быть свободенъ въ своемъ лѣсу! Ты спишь на мягкой постелѣ, подъ занавѣсями, я на болотистой землѣ, подъ открытымъ небомъ. Ты питаешься тукомъ земли, я тѣмъ, что проносятъ мнѣ вороны! Но никто не ударить меня, никто не коснется жены моей; никто не скажетъ мнѣ: какъ ты смѣешь это сдѣлать? Я вольный человѣкъ.
Съ этими словами, сдѣлавъ атлетическій прыжокъ, Дрэдъ скрылся въ чащѣ кустарника.
Дѣйствія этихъ словъ на предварительно взволнованную душу легче вообразить, чѣмъ описать. Проскрежетавъ зубами, Гарри судорожно сжалъ кулаки.
-- Постой! вскричалъ онъ:-- Дрэдъ! я... я сдѣлаю по твоимъ словамъ...
Презрительный смѣхъ былъ отвѣтомъ на слова Гарри, и звукъ шаговъ, сопровождаемый трескомъ валежника быстро удалялся. Удалявшійся запѣлъ, звучнымъ, громкимъ голосокъ одну изъ тѣхъ мелодій, въ которыхъ отвага и одушевленіе свѣшивались съ безотчетною, невыразимою грустью. Трудно описать тонъ этого голоса. Это былъ густой баритонъ, бархатной нѣжности; не смотря на то, звуки его, казалось, прорѣзывали воздухъ съ тою внятностью и раздѣльностью, которые обыкновенно служатъ характеристикою голосовъ гораздо меньшей силы. Началомъ этой мелодіи были слова изъ громогласнаго гимна, распѣваемаго обыкновенно на митингахъ подъ открытымъ небомъ:
"Братія! неужели не слышите громкаго призыва?
Звукъ военной трубы раздается!
Все внемлетъ ему, всѣ собираются вкупѣ