-- Но, сказалъ мистеръ Бонни: -- если покупать, держать и продавать невольниковъ изъ видовъ корыстолюбія -- грѣхъ, то смѣло можно сказать, что три четверти протестантовъ и диссидентовъ въ невольническихъ штатахъ принадлежатъ исключительво дьяволу!
-- Во всякомъ случаѣ, я считаю это за грѣхъ, спокойно возразилъ мистеръ Диксонъ.
-- Пора, собратъ мой, сказалъ другой проповѣдникъ, ударивъ по плечу мастера Диксона: -- пора начинать проповѣдь. Споръ этотъ вы можете кончить въ другое время. Пойдемте мистеръ Бонни; вы начнете гимнъ.
Мистеръ Бонни выступилъ на край эстрады и вмѣстѣ съ другимъ проповѣдникомъ, такого же высокаго роста и крѣпкаго тѣлосложенія, не снимая шляпы, запѣлъ гимнъ, исполненный: воинственныхъ звуковъ. Едва первыя слова его огласили поляну, какъ различныя группы разговаривающихъ повернулись къ эстрадѣ, присоединили голоса свои къ голосамъ проповѣдниковъ и устремились къ мѣсту богослуженія. Пѣніе продолжалось. По мѣрѣ того, какъ толпа увеличивалась, выходя изъ отдаленныхъ частей лѣса, поющіе возвышали голоса свои и дѣлали знаки приближавшимся, чтобъ они торопились.
Въ соединенномъ голосѣ многолюдной толпы всегда есть что-то необыкновенно торжественное. Дыханіе, всходящее одновременно изъ груди такой массы людей въ минуту энтузіазма, какъ будто заключаетъ въ себѣ частицу той загадочности и таинственности, которая скрывается въ ихъ безсмертной душѣ. Все пространство передъ эстрадой и отдаленныя части лѣса, покрылись, повидимому, одной волной звуковъ; все, казалось, обратилось въ море голосовъ, когда скоттеры и негры, свободные люди и невольники, владѣльцы, торговцы и охотники на негровъ, проповѣдники и міряне, одушевленные однимъ и тѣмъ же чувствомъ, соединили свои голоса въ торжественный хоръ. Какъ будто электрическій токъ пробѣжалъ по всему собранію, когда оно, подобно шуму разъярившихся волнъ, запѣло послѣднія строфы гимна.
Пріятель нашъ, Бенъ Дэкинъ, протѣснился къ эстрадѣ, со слезами, катившимися по щекамъ, превзошелъ всѣхъ другихъ своими энергическими возгласами. За нѣсколько минутъ передъ тѣмъ, онъ чуть-чуть не подрался съ другимъ охотникомъ на негровъ, который похвастался, что его свора лучшая свора на митингѣ; онъ далъ сопернику обѣщаніе -- раздѣлаться съ нимъ по окончаніи проповѣди. И вотъ теперь, со слезами на глазахъ, онъ стоялъ передъ эстрадой и пѣлъ съ величайшимъ усердіемъ. Какъ же мы должны судятъ объ этомъ? Бѣдный, заблудшійся Бенъ! Не точно ли также считалъ онъ себя христіаниномъ, какъ и многіе изъ его собратій, которые, будучи поставлены выше его по образованію, надѣятся перейти въ вѣчность, сидя на мягкихъ диванахъ Нью-Йоркскихъ и Бостонскихъ церквей, и подъ звуки органовъ торжественно дремлютъ въ какомъ-то неясномъ, туманномъ убѣжденіи, что они попадутъ прямо въ царствіе небесное? Сравнивъ Бена съ ними, вы найдемъ, что онъ, все-таки достойнѣе ихъ; въ немъ, по крайней мѣрѣ, говоритъ какое то неопредѣленное чувство, что онъ грѣшенъ и нуждается въ спасеніи; нѣтъ даже никакого сомнѣнія, что въ то время, когда по щекамъ его текутъ горячія слезы, онъ даетъ себѣ клятву не дотрогиваться до виски, между тѣмъ, какъ болѣе почтеннымъ, дремлющимъ его собратамъ не приходитъ и въ голову того же самого относительно кипъ съ хлопчатой бумагой. Тамъ былъ и соперникъ Бена, Джимъ Стоксъ, человѣкъ угрюмый, грубый и вздорный. Онъ тоже присоединяется къ хору и ощущаетъ въ глубинѣ души своей, какое-то смутное, неопредѣленное сожалѣніе, которое заставило его подумать: ужь не лучше ли покинуть навсегда враждебныя намѣренія противъ Бена?
Что касается до Гарри, стоявшаго тоже въ толпѣ, то слова и напѣвъ гимна, слишкомъ живо напомнили ему утреннюю встрѣчу съ Дрэдомъ. Въ минуты сильнаго гнѣва, человѣкъ, повидимому, постигаетъ вполнѣ всю силу, которая таится въ его груди, и при этомъ, если въ его общественномъ положенія есть что нибудь ложное и ненатуральное, то онъ ее ощущаетъ вдвойнѣ. Мистеръ Джонъ Гордонъ въ свою очередь поддался общему увлеченію. Онъ пѣлъ съ особеннымъ одушевленіемъ; и еслибъ борьба, о которой упоминалось въ гимнѣ, была съ какимъ нибудь другимъ врагомъ, а не съ его собственнымъ эгоизмомъ и лѣностью, еслибъ въ эту минуту онъ могъ помѣряться силами съ дѣйствительнымъ врагомъ, то безъ сомнѣнія, не теряя времени, онъ принялъ бы на себя грозный видъ и воинственную поау.
По окончаніи гимна, всѣ, у кого были слезы, отерли ихъ, и скромно сѣли на мѣста, чтобы слушать проповѣдь. Мистеръ Бонни говорилъ съ одушевленіемъ. Его рѣчь, уподоблялась тропическому балету, изобилующему различными родами растеній: она была то серьезна, и въ тоже время весела, то отличалась странными выраженіями, то была слишкомъ торжественна, то насмѣшлива до такой степени, что возбуждала всеобщій хохотъ. Подобно сильному вѣтру, сгибающему деревья, она увлекала за собой всѣхъ слушателей. Въ его рѣчи не было недостатка ни въ безыскусственномъ паѳосѣ, ни въ серьёзныхъ увѣщаніяхъ. Митингъ состоялъ изъ людей, принадлежащихъ къ различнымъ сектамъ диссидентовъ, но проповѣдники той и другой стороны принимали въ немъ равное участіе. По этому они условилась не касаться тѣхъ спорныхъ пунктовъ, въ которыхъ мнѣнія ихъ расходились.
Между тѣмъ слушатели сопровождали каждую проповѣдь громкими восклицаніями.
Около полудня служба окончилась, и слушатели разсѣялись по своимъ палаткамъ, и начались взаимныя посѣщенія, угощенія, и такіе разговоры и попойки, какъ будто глубокое раскаяніе и пламенныя утреннія молитвы происходили совершенно въ другомъ мірѣ. Дядя Джонъ, находясь въ самомъ лучшемъ настроеніи духа, повелъ свое общество въ лѣсъ и усердно помогалъ выгружать корзину, въ которой находилось вино, холодная дичь, пирожное, пастеты и другія лакомства, приготовленныя тетушкою Кэти на этотъ торжественный случай. Старый Тиффъ раскинулъ палатку свою въ премиленькомъ уголку, на берегу ручья, подъ тѣнью деревъ, гдѣ разсказывалъ каждому прохожему, что эта палатка принадлежитъ молодому господину и молодой госпожѣ, у которыхъ Тиффъ находится въ услуженіи. Желая доставить ему удовольствіе, Нина избрала мѣсто для отдыха недалеко отъ Тиффа и отъ времени до времени обращалась къ нему и его маленькимъ господамъ съ ласковою рѣчью.