"Вы говорите что сегодня должны сдѣлать шагъ въ жизни, котораго требуетъ справедливость, но который лишитъ васъ друзей, уничтожитъ вашу популярность и можетъ измѣнить всѣ виды ваши въ жизни; при этомъ вы спрашиваете, могу ли я любить васъ послѣ этой перемѣны?-- Спѣшу увѣдомить васъ, любезный другъ, что я любила -- не вашихъ друзей, не популярность вашу и не ваши виды въ жизни, но васъ однихъ. Я могу любить и уважать человѣка, который не стыдится и не страшится дѣлать то, что по его убѣжденію справедливо, а потому, надѣюсь навсегда остаться вашей Ниной.
"P. S. Ваше письмо я получила сегодня поутру, такъ что мнѣ оставалось нѣсколько минутъ написать эту записку и отправить ее съ Гарри. Мы всѣ здоровы, и ждемъ васъ къ себѣ, вскорѣ послѣ окончанія вашего дѣла."
-- Я вижу, Клэйтонъ, ты очень занятъ справкой съ писателями, которые считаются авторитетами, сказалъ Франкъ Россель, позади Клэйтона. Клэйтонъ торопливо прикрылъ записку. Какъ пріятно, продолжалъ Россель:-- имѣть такую миніатюрную рукопись замѣчаній на нѣкоторые законы. Она поясняетъ ихъ, какъ рисунки въ старинныхъ церковныхъ книгахъ. Но, шутки въ сторону, ты Клэйтонъ живешь у самаго источника свѣдѣній объ этомъ дѣлѣ: -- скажи, въ какомъ оно положеніи?
-- Не въ мою пользу! отвѣчалъ Клэйтонъ.
-- Это ничего не значитъ. Ты заслужилъ уже похвалу за свою защитительную рѣчь; -- сегодняшнія разсужденія не отнимутъ ея отъ тебя... Но, тс... твой отецъ начинаетъ говорить.
Взоры всѣхъ присутствующихъ устремлены были на судью Клэйтона, съ невозмутительнымъ спокойствіемъ стоявшаго на возвышеніи. Плавнымъ и звучнымъ голосомъ онъ говорилъ слѣдующее:
"Судья не можетъ не сѣтовать, когда на обсужденіе его представляютъ такія дѣла, какъ настоящее. Основанія, по которымъ они разрѣшаются, не могутъ быть оцѣнены, и вполнѣ поняты другими націями; это возможно только тамъ, гдѣ существуютъ учрежденія, подобныя нашимъ. Борьбу, происходящую въ груди судьи, борьбу между чувствами человѣка обыкновеннаго и человѣка общественнаго, обязаннаго соблюдать непреложность закона, можно назвать жестокою; она возбуждаетъ въ немъ сильное желаніе совершенно отклониться отъ подобныхъ дѣлъ, если это возможно. Но, къ сожалѣнію, безполезно сѣтовать на предметы, которые обусловлены нашимъ политическимъ положеніемъ. Если бы судья вздумалъ отклонить отъ себя какую либо отвѣтственность, возложенную на него закономъ,-- это было бы преступленіемъ. Поэтому судъ, противъ всякаго съ его стороны желанія, принужденъ выразить мнѣніе относительно правъ и объема власти господина надъ невольникомъ въ Сѣверной Каролинѣ.
Обвиненіе по дѣлу, которое внесено на разсмотрѣніе суда, заключается въ побояхъ, нанесенныхъ Милли, невольницѣ Луизы Несбитъ... Въ дѣлѣ этомъ представляется вопросъ: подлежитъ ли лицо, нанимающее невольника, отвѣтственности передъ закономъ за жестокіе, безчеловѣчные побои, наносимые съ его стороны нанятому невольному? Судья нисшаго суда объявилъ присяжнымъ, что рѣшеніе дѣла должно состояться въ пользу невольницы. Онъ, повидимому, основывалъ такое свое мнѣніе на томъ обстоятельствѣ, что отвѣтчикъ не былъ настоящій господинъ, а только наниматель. Законъ нашъ говорятъ, что настоящій господинъ, или другое лицо владѣющее невольниками, или имѣющее ихъ въ своемъ распоряженіи, пользуется одинаковымъ объемомъ власти. Здѣсь принимается въ соображеніе одна и таже цѣль -- обязанность невольника служить, и потому всѣмъ лицамъ, у которыхъ служитъ невольникъ, предоставлены равныя права. Въ случаѣ уголовномъ, на нанимателя и на временнаго владѣтеля невольниками, распространены тѣже самыя права и обязанности, разумѣется на время ихъ владѣнія, какъ и на лицо, у котораго невольники составляютъ его собственность. Касательно общаго вопроса: слѣдуетъ ли настоящаго владѣтеля считать преступникомъ, какъ за побои, нанесенные имъ собственнымъ его невольникамъ, такъ и за всякое другое примѣненіе власти или силы, не воспрещаемой закономъ, то судъ можетъ утвердительно сказать, что не слѣдуетъ. Вопросъ объ ограниченіи власти господина никогда не былъ возбуждаемъ: и сколько намъ извѣстно, никогда по этому предмету не возникало спора. Вкоренившіеся нравы и однообразные обычаи въ нашей странѣ лучше всего свидѣтельствуютъ о томъ объемѣ власти, который признанъ всѣмъ обществомъ необходимымъ для поддержанія и охраненія правъ господина.
"Еслибъ мы думали иначе, то мы никакъ не могли бы разрѣшить недоумѣній между владѣтелями и невольниками, такъ какъ нельзя сказать, чтобы ту или другую степень власти легко можно было ограничить. Вопросъ объ этомъ примѣняемъ былъ адвокатами къ подобнымъ случаямъ, возникавшимъ въ семейныхъ и домашнихъ отношеніяхъ; противъ насъ приводятъ доводы, заимствованные изъ лучшихъ постановленій, которыми опредѣляется и ограничивается власть родителей надъ дѣтьми, наставниковъ надъ воспитанниками, мастеровъ надъ учениками и пр.; но судъ не признаетъ этихъ доводовъ. Между настоящимъ случаемъ и случаями, на которые намъ указываютъ, нѣтъ ни малѣйшаго сходства. Они совершенно противоположны одинъ другому,-- ихъ раздѣляетъ непроходимая бездна. Разница между ними та самая, которая существуетъ между свободой и невольничествомъ: больше этого ничего нельзя вообразить. Въ первомъ случаѣ имѣется въ виду счастіе юноши, рожденнаго пользоваться одинаковыми правами съ тѣмъ лицомъ, которому вмѣняется въ обязанность воспитать и приготовить его, чтобы впослѣдствіи онъ могъ съ пользою занять мѣсто въ ряду людей свободныхъ. Для достиженія подобной цѣли необходимо одно только нравственное и умственное образованіе и, по большей части, мѣра эта оказывается достаточною. Къ умѣренной силѣ прибѣгаютъ только для того, чтобъ сдѣлать другія мѣры болѣе дѣйствительными. Если и это оказывается недостаточнымъ, то лучше всего предоставить юношу влеченію его упорныхъ наклонностей и окончательному исправленію, опредѣленному закономъ, чѣмъ подвергать неумѣренному наказанію отъ частнаго лица. Относительно невольничества -- совсѣмъ другое дѣло. Тамъ цѣль -- польза и выгоды господина и общественное спокойствіе; невольникъ обреченъ уже самой судьбой, въ собственномъ лицѣ своемъ и въ потомствѣ, жить безъ всякаго образованія, безъ малѣйшей возможности пріобрѣсть какую нибудь собственность, и трудиться постоянно для того, чтобъ другіе пожимала плоды его трудовъ.
"Чѣмъ же можно заставить его работать? Неужели внушеніемъ той безсмыслицы, несправедливость, которой пойметъ самый тупоумнѣйшій изъ нихъ, то есть -- что онъ долженъ работать или по долгу, возложенному на него самой природой, или для своего личнаго счастія? Нѣтъ, такихъ работъ можно ожидать только отъ того, кто не имѣетъ своей собственной воли, кто въ безусловномъ повиновеніи подчиняетъ ее волѣ другаго. Подобное повиновеніе есть уже слѣдствіе неограниченной власти надъ всѣмъ человѣкомъ. Ничто другое не можетъ произвести этого дѣйствія. Для пріобрѣтенія сов ѣ ршенной покорности невольника, власть господина должна быть неограниченна. Чистосердечно признаюсь, что я вполнѣ постигаю жестокость этого положенія. Я чувствую его такъ же глубоко, какъ можетъ чувствовать всякій другой человѣкъ. Смотря на это съ нравственной точки зрѣнія, каждый изъ насъ въ глубннѣ души своей долженъ отвергнуть этотъ принципъ. Но, въ нашемъ положеніи, это такъ и должно быть. Помочь этому нельзя, такъ какъ это узаконеніе это находится въ самой сущности невольничества. Его нельзя перемѣнить, не ограничивъ нравъ господина и гн предоставивъ свободы невольнику. Въ этомъ-то и состоитъ вредное слѣдствіе невольничества, которое, какъ проклятіе, тяготѣетъ въ равной степени надъ невольнической и свободной половинами нашего народонаселенія. Въ этомъ заключается вся сущность отношеній между господиномъ и невольникомъ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что нерѣдки частные примѣры жестокости и преднамѣреннаго варварства, примѣры, въ которые законъ, дѣйствуя по совѣсти, и могъ бы вмѣшаться: но трудно опредѣлять съ чего начнетъ судъ свое вмѣшательство. Разсматривая этотъ вопросъ самъ въ себѣ, съ теоретической точки зрѣнія, можно было бы спросить: какая мѣра власти согласуется съ справедливостью? Но къ сожалѣнію, мы не можемъ смотрѣть на этотъ предметъ съ такой точки зрѣнія. Намъ воспрещено разсуждать объ этомъ предметѣ. Мы не можемъ допустить, чтобы законность правъ господина была разсматриваема въ судѣ. Невольникъ, оставаясь невольникомъ, долженъ помнить, что онъ не имѣетъ права жаловаться на своего господина; что власть господина ни подъ какимъ видомъ не есть нарушеніе закона, но что она дарована ему законами человѣка, если не закономъ Божіимъ. Велика была бы опасность, еслибъ блюстители правосудія принуждены были подраздѣлять наказаніе соразмѣрно каждому темпераменту и каждому отступленію отъ исполненія обязанностей.