Спустя нѣсколько дней послѣ описаннаго нами разговора въ домѣ судьи Клэйтона, Эдуардъ Клэйтонъ былъ гостемъ въ домѣ высокопочтеннѣйшаго доктора богословія Кушинга -- мужчины среднихъ лѣтъ, чрезвычайно учтиваго, вѣжливаго,-- джентльмена во всѣхъ отношеніяхъ. Докторъ Кушингъ пользовался большой популярностью, занималъ между своими собратами высокое мѣсто, и былъ кумиромъ большой и процвѣтавшей церкви. Это былъ человѣкъ съ теплыми чувствами, гуманными побужденіями и прекрасными общественными качествами. Его проповѣди, прекрасно написанныя и еще лучше произнесенныя, часто извлекали слезы изъ глазъ слушателей. Отправленіе священническихъ обязанностей его, на свадьбахъ или похоронахъ, отличалось нѣжностью и умиленіемъ. Никто, лучше его не умѣлъ представить благоговѣйную преданность благому Промыслу, самоотверженіе и страданія мучениковъ; никто такъ легко не воодушевлялся тѣми священными гимнами, въ которыхъ описывается терпѣніе святыхъ. Но, при всемъ этомъ, докторъ Кушингъ былъ слабое существо. Въ немъ было какое-то нравственное разслабленіе; даже самая мягкость и нѣжность его натуры дѣлали его неспособнымъ переносить трудности. Вь сношеніяхъ съ своей братіей онъ былъ извѣстенъ, какъ миротворецъ. Онъ не замѣчалъ, до какой степени иногда непріятно и тяжело было разсуждать съ нимъ, именно вслѣдствіе его необыкновенной уступчивости. Несмотря на то, Клэйтонъ былъ очарованъ радушіемъ и горячностью, съ которыми мистеръ Кушингъ принялъ его самого и его планы. Онъ вполнѣ соглашался съ Клэйтономъ во всѣхъ его взглядахъ на ужасное зло, проистекавшее изъ системы невольничества, и весьма охотно подтверждалъ анекдотами и примѣрами всѣ его слова, относительно этого предмета.
-- Вы пріѣхали очень кстати, говорилъ мистеръ Кушингъ: -- завтра у меня соберется нѣсколько духовныхъ лицъ; въ томъ числѣ нѣкоторыя изъ сѣверныхъ штатовъ. Вы представите имъ свои планы.
Въ домашнемъ быту докторъ Кушингъ былъ чрезвычайно радушенъ и гостепріименъ. Вечеромъ того дня, въ который пріѣхалъ Клэйтонъ, семейный кружокъ его увеличился прибытіемъ четырехъ священниковъ. Клэйтону пріятно было встрѣтить между ними еще разъ мистера Диксона. Въ числѣ другихъ былъ одинъ, на котораго мы должны особенно обратить вниманіе нашихъ читателей. Докторъ Пактредъ былъ священникомъ въ одномъ изъ сѣверныхъ городовъ; это былъ добрый и любезный человѣкъ, съ прекрасными врожденными качествами, улучшенными еще болѣе образованіемъ. Продолжительныя упражненія въ богословскихъ и духовныхъ преніяхъ развили остроту его ума въ такой несоразмѣрной степени, что другія части его умственной и моральной природы казались чрезвычайно ограниченными и слабыми. Все то, что при другихъ обстоятельствахъ могло бы быть пріятнымъ и выгоднымъ тактомъ, становилось въ немъ постояннымъ и заученнымъ ухищреніемъ. Другіе смотрятъ на слова, какъ на средство передавать идеи; докторъ же Пактредъ считалъ ихъ за орудіе, съ помощію котораго можно было скрывать свои идеи. Его постоянное упражненіе въ диспутахъ различнаго рода, сообщило выраженіямъ его такую особенность, что при всей видимой ихъ опредѣлительности, они заключали въ себѣ двоякое значеніе. Онъ мастерски умѣлъ замаскировывать свои сужденія, составлять фразы, которыми, повидимому, люди говорятъ то, чего не хотятъ сказать, или не высказываютъ того, что слѣдуетъ высказать. Во время разсужденій онъ прибѣгалъ къ такимъ умозаключеніямъ, отъ которыхъ болѣе простосердечные и менѣе острожные его собраты, говорившіе безъ всякой хитрости, нерѣдко попадали въ ловушку и дѣлались жертвой обмана; въ болѣе затруднительныхъ случаяхъ онъ превосходно умѣлъ уклоняться отъ выраженія своихъ мнѣній, и заставлялъ довѣрчивыхъ товарищей полагать, что они достигли своей цѣли, тогда какъ они находились оть нея чрезвычайно далеко. Иногда пускался онъ въ такія разсужденія, отъ которыхъ главный предметъ совершенно затемнялся пыльнымъ облакомъ ложныхъ доводовъ, или же дѣлаль такой утомительный обходъ, что исполненіе какого нибудь маневра, основаннаго на правилахъ духовной тактики, становилось совершенно невозможнымъ.
Кромѣ того, докторъ Пактредъ обладалъ такими средствами, съ помощію которыхъ во всякое время можно было повредить вліянію лица, несоглашавшагося съ его воззрѣніемъ на предметы. При необходимыхъ случаяхъ, онъ умѣлъ распространить кое какія слухи, ничего не утверждая положительно, но умѣя сообщить слушателю впечатлѣніе, какое было нужно для доктора Пактреда. Если оказывалось необходимымъ произвесть подозрѣніе относительно благочестія или даже нравственности своего противника, докторъ Пактредъ понималъ, какъ сдѣлать это самымъ приличнѣйшимъ и изящнѣйшимъ образомъ. Онъ непогрѣшительно зналъ, должно ли употребить въ такомъ случаѣ невинные вопросы, какъ напримѣръ: не слышали ли вы то-то и то-то о мистерѣ.... или: надѣюсь, что вы не слышали? и проч. Когда же, по его понятіямъ, подобные вопросы были неумѣстны, онъ, въ приличные промежутки времени, покачивалъ головой, устремлялъ къ небу свои взоры, или, наконецъ, прибѣгалъ къ молчанію, и тогда молчаніе его принимало форму самаго сильнаго и вѣрнаго подтвержденія.
Что кажется наружности доктора Пактреда, то онъ былъ высокъ, худощавъ, и каждая черта его лица рѣзко выражала осторожность и вниманіе. Въ молодости своей этотъ человѣкъ имѣлъ привычку безотчетно улыбаться всему и надъ всѣмъ смѣяться; но благоразуміе исправило въ немъ эту особенность. Въ настоящее время, безъ уважительной причины или безъ разсчета, онъ не позволялъ себѣ ни улыбнуться, ни разсмѣяться. Лицо служило ему въ своемъ родѣ товаромъ, которымъ онъ торговалъ, и потому отлично хорошо умѣлъ управлять имъ. Онъ зналъ до точности всѣ градаціи улыбки, которыя болѣе или менѣе служили ему для достиженія различныхъ цѣлей. У него была торжественная улыбка, улыбка вопросительная, улыбка утвердительная, улыбка одобренія, улыбка недовѣрія и улыбка невинной довѣрчивости, поощрявшая простосердечнаго оратора раскрываться передъ своимъ собратомъ, сидѣвшимъ за оболочкой своего лица, какъ паукъ сидитъ за паутиной, выжидая, когда пріятель его, ничего не подозрѣвающій, запутается въ тонкихъ, легкихъ и, разумѣется, перепутанныхъ тенетахъ его доводовъ.
Не должно полагать, чтобы высокопочтеннѣйшій докторъ Пактредъ, изучившій до точности всѣ изгибы человѣческаго сердца, не сдѣлалъ успѣховъ въ искусствѣ обманывать самого себя. Этого нельзя сказать. Говоря по долгу совѣсти и чести, онъ считалъ себя однимъ изъ сорока четырехъ тысячъ, которыя слѣдуютъ за Агнцемъ, куда бы Онъ ни пошелъ, и въ устахъ которыхъ нѣтъ лукавства. Въ благоразуміи и осторожности, по его понятіямъ, сосредоточивались всѣ христіанскія добродѣтели. Онъ боготворилъ благоразуміе, и всю категорію способностей, которыя мы исчислили, принималъ за плоды этаго качества. Благоразуміе служило для него тѣмъ же, чѣмъ и чурбанъ дерева для древняго идолопоклоника. Съ помощію частицы его, онъ снискивалъ хлѣбъ, готовилъ себѣ кушанье и былъ счастливъ; грѣлся и говорилъ: я видѣлъ огонь и теперь не зябну. Изъ остальной части онъ дѣлалъ идола,-- вырѣзалъ свое собственное изображеніе; падалъ ницъ передъ нимъ, покланялся, молился ему и говорилъ: избави меня,-- ибо ты мой богъ!
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что докторъ Пактредъ надѣялся войти въ царство небесное тѣми же самыми путями, по которымъ совершалъ свое земное поприще. Одушевляемый этой надеждой, мистеръ Пактредъ творилъ дѣла, которыхъ постыдился бы человѣкъ, закоснѣлый въ пронырствѣ,-- нарушалъ самыя обыкновенныя правила нравственности и чести, и въ тоже время распѣвалъ гимны, читалъ проповѣди, совершалъ религіозные обряды; -- короче, онъ надѣялся войти въ небо, прибѣгнувъ въ надлежащее время къ умѣнью казаться двуличнымъ. Разсчитанная любезность доктора Пактреда представляла разительный контрактъ съ безъискуственнымъ и, можно сказать, дѣтскимъ простосердечіемъ мистера Диксона, которое если и прикрывалось когда нибудь, то ничѣмъ другимъ, какъ изношеннымъ платьемъ. Лишенный суетныхъ благъ здѣшняго міра, мистеръ Диксонъ жилъ въ одноэтажномъ коттеджѣ, безъ всякихъ удобствъ, и не говоря уже о роскоши, жилъ не много лучше самаго бѣднѣйшаго изъ его прихожанъ. Рѣдкій былъ годъ, когда чрезъ его руки проходила сотня долларовъ. Бывало время, когда ему нечѣмъ было заплатить на почту за весьма нужное письмо. Бывало время, когда больная жена его не имѣла необходимыхъ лекарствъ и спокойствія. Въ холодные зимніе мѣсяцы онъ, часто въ лѣтней одеждѣ, объѣзжалъ свою паству. Всѣ эти лишенія мистеръ Диксонъ переносилъ съ такимъ смиреніемъ и хладнокровіемъ, съ какимъ путникъ переноситъ застигшую его грозу. Нужно было видѣть то доброе, искреннее, простое удовольствіе, которое онъ ощущалъ въ элегантномъ и всеобильномъ домѣ своего собрата, въ радушіи, гостепріимствѣ и комфортѣ, которыми его окружали. Демонъ зависти былъ изгнанъ изъ его груди непреодолимою силою возвышенной любви; его поступки, выражавшіе всегдашнее ко всѣмъ расположеніе, доказывали, что джентльменомъ можетъ быть и тотъ, кто одаренъ чувствами христіанина.-- Собраты мистера Диксона любили и уважали его,-- но въ тоже время смотрѣли на него, какъ на человѣка, чуждаго всякихъ свѣдѣній по части богословія. Во время митинговъ онъ былъ для нихъ необходимъ, какъ библія или какъ книга гимновъ; но во время частныхъ совѣщаній, всѣ избѣгали его наставленій и совѣтовъ. Несмотря на то, они любили имѣть его при себѣ, потому что присутствіе его придавало нѣкоторымъ образомъ вѣсъ и значеніе всѣмъ ихъ словамъ и поступкамъ.
Въ свое время кругъ духовныхъ особь, собравшихся въ домѣ мистера Кушинга, увеличился пріѣздомъ нашего веселаго говоруна, мистера Бонни, который только что совершилъ поѣздку на митинги въ отдаленныхъ частяхъ штата и въ былъ, по первому призыву, или смѣяться, или говорить серьезную рѣчь. Особенный родъ свободы, усвоенной въ дикомъ и тѣсномъ краѣ, въ которомъ проходила жизнь мистера Бонни, придавалъ его манерамъ и разговору какую-то странную жосткость, непонятную даже для доктора Пактреда. Мистеръ Бонни получилъ образованіе, которымъ отличается каждый человѣкъ, проложившій себѣ дорогу въ жизни своими усиліями, безъ всякой посторонней помощи. Онъ не изучалъ ни греческихъ, ни латинскихъ классиковъ,-- напротивъ, имѣлъ къ нимъ даже нѣкоторое отвращеніе,-- и при всякомъ удобномъ случаѣ высказывалъ, что ему нравилось и что не нравилось.
Между прочими гостями были два пресвитеріанскихъ священника изъ сѣверныхъ штатовъ. Они пріѣхали переговорить съ мистеромъ Кушингомъ секретнымъ образомъ о соединеніи покой школы пресвитеріанской церкви съ старою. Для читателей, незнакомыхъ съ церковной исторіей Америки, необходимо объяснить, что пресвитеріанская церковь въ Америкѣ раздѣляется, относительно нѣкоторыхъ богословскихъ пунктовъ, на двѣ партіи, и приверженцы той и другой изъ нихъ называютъ себя представителями старой и новой школы. Раздѣленіе это совершилось нѣсколько лѣтъ тому назадъ; при чемъ каждая партія организовала свое собственное церковное собраніе.
Случилось такъ, что всѣ лица, защищавшія учрежденіе невольничества, съ весьма незначительными исключеніями, образовали партію старой школы. Большинство же новой школы состояло изъ людей, для которыхъ это учрежденіе, согласно торжественной деклараціи 1818 года, вмѣнявшей всей пресвитеріанской церкви въ обязанность охранять свободу негровъ, было ненавистно. Причиною разрыва служило сколько различіе взглядовъ на невольничество, между пресвитеріанами сѣверныхъ и южныхъ штатовъ, столько же и уклоненіе отъ церковныхъ постановленій.