-- Можешь говорить, сказалъ судья.
Подсудимая встала, развязала ленты своей шляпки, и посмотрѣла на собраніе судей съ выраженіемъ безумной радости, смѣшанной съ сознаніемъ ужаснаго преступленія.
-- Вы хотите знать, сказала она: -- кто убилъ этихъ дѣтей? Извольте, я скажу вамъ. И при этомъ она окинула взоромъ всѣхъ зрителей, взоромъ, столь выразительнымъ, какъ будто она вызывала на борьбу съ собой все собраніе: убила ихъ я.
Сдѣлавъ это странное признаніе, которое произвело въ зрителяхъ сильное волненіе, она въ теченіе нѣсколькихъ секундъ оставалась безмолвною.
-- Да, продолжала она: -- я убила ихъ; и о, какъ рада, что это сдѣлала! Вы хотите знать, почему я ихъ убила? Потому, что любила ихъ... любила такъ горячо, что для спасенія ихъ душъ рѣшилась погубить свою душу. Я слышала, что нѣкоторые считаютъ меня за сумасшедшую, и думаютъ, будто я совсѣмъ не знала, что дѣлала. Они ошибаются: я сдѣлала это совершенно въ здравомъ умѣ. Я родилась, чтобъ быть невольницею моего отца. Ваша старѣйшія, гордая, виргинская кровь течетъ въ моихъ жилахъ, какъ течетъ она въ большей половинѣ тѣхъ несчастныхъ, которыхъ вы бичуете и продаете. Я была законною женою благороднаго человѣка, который сдѣлалъ все, что отъ него зависѣло, чтобъ избѣжать вашихъ безчеловѣчныхъ законовъ и освободить меня. Мои дѣти родились свободными, воспитывались, какъ свободные, пока сынъ моего отца не началъ процесса и не обратилъ насъ въ невольниковъ. Судья и присяжные помогли ему... всѣ ваши законы, всѣ блюстители закона помогали ему похитить права вдовы и сиротъ. Судья объявилъ, что сынъ мой, будучи невольникомъ, поможетъ имѣть собственности, кромѣ мула, да плуга; и насъ передали въ руки Тома Гордона. Я не буду говорить, что это за человѣкъ: такое объясненіе ни къ чему не поведетъ. Въ день Судный Господь воздастъ ему за его беззаконія! Я успѣла, однако же, бѣжать отъ него въ Цинцинатти. Онъ послалъ за мной туда, и законъ выдалъ меня. Завтра мнѣ предстояло отправиться отсюда въ оковахъ, и съ этими дѣтьми,-- съ сыномь-невольникомъ, съ дочерью....
Взглядъ, который она бросила въ этотъ моментъ на все собраніе, говорилъ выразительнѣе всякихъ словъ.
-- Они прочитали вечернія молитвы, пропѣли гимны и потомъ, когда заснули сномъ невинности, я отправила ихъ на зеленыя, никогда неувядающія пажити. Говорятъ, это ужасный грѣхъ. Вѣрю. Но я уже сказала, что для спасенія ихъ души, рѣшилась погубить свою душу. Мнѣ теперь не на что надѣяться и нечего бояться. Теперь мнѣ все равно, куда бы меня ни отправили, что бы со мной ни сдѣлали. Я знаю одно, что дѣти мои внѣ всякой опасности. Обращаюсь къ вамъ, матери семействъ! На моемъ мѣстѣ вы бы сдѣлали тоже самое; въ противномъ случаѣ, или вы не знаеге, что такое рабство, или не любите дѣтей своихъ, какъ я любила моихъ. Я кончила.
Она сѣла, сложила руки на груди, потупила взоры, и казалась совершенно равнодушною къ дальнѣйшимъ мнѣніямъ и дѣйствіямъ судей.
Черезъ нѣсколько минутъ ее отвели въ тюрьму.
Клэйтонъ рѣшился въ душѣ своей сдѣлать для облегченія ея участи все, что только можно. Ея признаніе устраняло теперь всякіе допросы. Клэйтонъ, однако же, надѣялся пробудить къ мой состраданіе нѣкоторыхъ друзей своихъ, жившихъ въ этомъ городѣ.