Но Клэйтонъ положилъ руку на руку тюремщика, чтобъ остановить его движеніе. Но звукамъ голоса, долетѣвшимъ сквозь темничную дверь до слуха Клэйтона, безошибочно можно было заключить, что незнакомая женщина читала молитву. Она молилась передъ Вездѣсущимъ, Превѣчнымъ милосердіемъ за сестру, угнетенную и убитую горемъ.... Черезъ нѣсколько секундъ дверь немного отворилась, и Клэйтонъ услышалъ очаровательный гимнъ:
-- Надѣюсь, ты позволишь мнѣ приходить сюда каждый день? Вѣдь я знаю, что значитъ страдать.
Подавленный вопль былъ единственнымъ отвѣтомъ; за нимъ послышались невнятныя слова, но не трудно было разобрать, что эти слова говорились въ утѣшеніе страдалицы.
Черезъ минуту дверь отворилась, и Клэйтонъ очутился лицомъ къ лицу съ лэди въ глубокомъ траурѣ. Она была высокаго роста. Черты лица ея, крупныя, но прекрасныя, въ настоящую минуту носили отпечатокъ выраженія, составляющаго исключительную принадлежность натуры возвышенной и свѣтлой. Оба они приведены были въ замѣшательство, и въ этомъ положеніи остановились другъ передъ другомъ. Изъ руки незнакомки выпала перчатка. Клэйтонъ поднялъ ее, подалъ, поклонился; и незнакомка удалилась. Эта странная встрѣча, это спокойное и свѣтлое лицо напомнили Клэйтону спокойную, плѣнительную красоту Нины. Ему, казалось, что передъ нимъ стояла Нина, и исчезла вмѣстѣ съ незнакомкой. Изыскивая впослѣдствіи причину своего волненія, онъ приписывалъ его нѣжному и тонкому аромату, которымъ пропитана была поднятая перчатка, и который Нина всегда употребляла. Такъ странны и таинственны бываютъ прикосновенія къ невидимой электрической цѣпи нашего существованія.
Клэйтонъ засталъ сестру Гарри въ болѣе мягкомъ настроеніи духа, чѣмъ наканунѣ. На щекахъ ея оставались слѣды слезъ; на столѣ лежала открытая Библія; вообще преступница была спокойна и вполнѣ владѣла собою.
-- Извините, мистеръ Клэйтонъ, сказала она,-- за мой суровый вчерашній пріемъ. Не всегда мы въ состояніи располагать своими чувствами, и потому не всегда можемъ дѣлать то, что слѣдуетъ. Благодарю васъ за расположеніе къ намъ. Къ сожалѣнью, у насъ много добрыхъ людей, но весьма немногое могутъ они сдѣлать.
-- Не могу ли я помочь тебѣ въ выборѣ адвоката? сказалъ Клэйтонъ.
-- Нѣтъ, мнѣ не нуженъ адвокатъ.... я не хочу его. Я не хочу его. Я не стану оправдывать себя: пусть законъ совершаетъ свое дѣло. Если увидите Гарри, скажите ему, что я люблю его. Если можете помочь ему -- помогите. Если можете подѣлиться съ нимъ своимъ временемъ, вліяніемъ или деньгами, если можете доставить ему средства удалиться въ страну, гдѣ онъ будетъ пользоваться общими человѣческими правами, сдѣлайте это: и благословеніе несчастныхъ низойдетъ на васъ и на ваше потомство. Вотъ все, чего я прошу отъ васъ.
Клэйтонъ всталъ, чтобы удалиться. Онъ исполнилъ порученіе. Онъ собралъ всѣ свѣдѣнія, и даже болѣе, чѣмъ желалъ Гарри. Долго думалъ онъ, писать ли къ Гарри о всемъ, или совсѣмъ ничего не писать. Факты, которые ему предстояло сообщить, были таковы, что пламя, бушевавшее въ душѣ Гарри, легко бы могло обратиться въ настоящій вулканъ. Клэйтонъ трепеталъ при мысли, что пожаръ этотъ приметъ самые грозные размѣры, и еще болѣе вооружитъ противъ него то сословіе, съ которымъ онъ находился въ борьбѣ. Полагая, однако же, что Гарри лучше получить эти свѣдѣнія въ предупредительномъ и осторожномъ видѣ, Клэйтонъ сѣлъ и написалъ слѣдующее:
"Я получилъ твое письмо.... Не считаю за нужное говорить, что я сожалѣю о всемъ, что случилось въ столь непродолжительный промежутокъ времени; сожалѣю, вспоминая сколько о тебѣ, столько же и о томъ созданіи, которое такъ дорого и священно для насъ обоихъ. Гарри, я, нисколько не стѣсняясь, допускаю, что ты живешь среди людей, которые дѣлаютъ величайшія несправедливости. Я допускаю, что ты наравнѣ съ прочими людьми, имѣешь право на жизнь, на свободу и на возможность наслаждаться счастіемъ. Я допускаю, что ваше племя страдаетъ и притомъ несравненно болѣе, чѣмъ страдали наши отцы.