-- Конечно, я знаю,-- весьма жестоко со стороны свободнаго человѣка совѣтовать терпѣніе другому человѣку, который угнетенъ и страдаетъ, а между тѣмъ я долженъ посовѣтовать тебѣ именно это; мой долгъ, долгъ каждаго человѣка -- добиваться отмѣны несправедливыхъ законовъ, которые угнетаютъ васъ. Не постигаю причины, почему отношенія между господиномъ и слугами должны измѣниться, если слуги сдѣлаются людьми свободными. Я утѣшаю себя мыслію, что такая перемѣна принесла бы существенныя выгоды, какъ господину, такъ и невольнику. Если это правда, то время обнаружитъ ее, и тогда перемѣна неизбѣжна. Относительно тебя, лучшій совѣтъ мой: бѣжать въ одинъ изъ сѣверныхъ штатовъ. Тамъ я доставлю тебѣ средства начать жизнь при болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ. Очень жаль, что я долженъ сообщить тебѣ весьма непріятныя извѣстія о твоей сестрѣ. Ее продали въ одинъ торговый домъ въ Александріи, и, въ отчаяніи, она убила дѣтей. За это она содержится въ тюрьмѣ и ждетъ судебнаго приговора. Я былъ у нея и вызывался сдѣлать все, что отъ меня зависитъ для облегченія ея участи. Она отклонила отъ себя мое предложеніе; она не хочетъ жить и уже призналась въ своемъ преступленіи, такъ что никакая помощь, хотя бы она и пожелала ее, не въ состояніи измѣниться участи. Она мысленно обнимаетъ тебя и желаетъ тебѣ всего лучшаго. Въ слѣдующій разъ я поговорю съ тобой поболѣе.
"Послѣ всего, что сказано въ этомъ письмѣ, я не могу не сознаться въ душѣ своей, какимъ оно сухимъ, холоднымъ должно показаться тебѣ. Еслибъ у меня была такая сестра, какъ твоя, и еслибъ жизнь ея была такая же злосчастная, я чувствую, что у меня не достало бы духу размышлять о подобныхъ вещахъ, и боюсь, что ты вполнѣ раздѣляешь мое мнѣніе; во всякомъ случаѣ, я принимаю несправедливость эту къ сердцу,-- твое горе, я считаю своимъ горемъ, и увѣряю, что съ Божіею помощію, исправленіе и уничтоженіе такого зла будетъ цѣлью моей жизни. Судебный приговоръ еще не скоро, и вѣрь, что до той поры у твоей сестры есть добрые люди, которые сдѣлаютъ все, что только можно сдѣлать лучшаго для нея, въ ея положеніи."
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Клэйтонъ воротился домой и сообщилъ результатъ перваго своего совѣщанія съ пресвитеріанскимъ духовенствомъ.
-- Признаюсь, я этого не ожидала, сказала мистриссъ Клэйтонъ.
-- Я, совершенно напротивъ, ожидалъ, что это такъ и будетъ, сказалъ судья Клэйтонъ. Ты толкнулся къ пресвитеріанамъ, которые съ нами въ родственныхъ связяхъ. Попробуй обратиться теперь къ еписконаламъ, методистамъ, батистамъ, и ты услышишь отъ нихъ туже самую исторію. Весьма немногіе или, вѣрнѣе, никто изъ нихъ не рѣшится на такое предпріятіе; у нихъ, подобно мнѣ, нѣть ни надѣжды, ни увѣренности; а что касается другихъ сословій, то о помощи отъ нихъ не слѣдуетъ и думать.
ГЛАВА XLIII.
ПУСТЫНЯ.
При изученіи человѣческой натуры, всего болѣе интересуютъ насъ взгляды различныхъ людей на одинъ и хоть же предметъ. Иногда перемѣна положенія или непостоянство темперамента въ состояніи перемѣнить всю силу какого нибудь довода, а вслѣдствіе этого обстоятельства можно утвердительно сказать, что непогрѣшительность сужденій нашихъ -- вещь невозможная. Мы привыкли смотрѣть на доводы за и противъ системы невольничества глазами людей, не испытавшихъ лишенія свободы; такъ смотрятъ на этотъ предметъ даже и тѣ, которые всею душою ненавидятъ его. Мы не знаемъ цѣны свободѣ, потому что всегда свободны. Матеріаловъ для непогрѣшительности въ сужденіяхъ мы не будемъ имѣть до тѣхъ поръ, пока не согласуемъ нашихъ взглядовъ и понятій со взглядами и понятіями тѣхъ, которые падаютъ подъ игомъ невольничества и чувствуютъ въ сердцахъ своихъ острое его жала. Скорби и страданія другихъ не производятъ на насъ сильнаго впечатлѣнія; хотя мы иногда и ощущаемъ ихъ, но очень скоро утѣшаемся. Мы весьма хладнокровно говоримъ и разсуждаемъ о многихъ предметахъ, которые, еслибы касались нашей личности, навѣрное лишили бы насъ спокойствія и возможности владѣть своими чувствами. Мы видѣли, какъ говорятъ и разсуждаютъ владѣльцы невольниковъ, видѣли, какъ разсуждаютъ люди, которые съ помощію общественнаго мнѣнія и христіанскаго братства поддерживаютъ владѣльца и усиливаютъ его увѣренность въ своемъ положеніи. Для большей ясности и полноты нашего разсказа, мы должны теперь сообщить о томъ, какъ думаютъ и говорятъ о невольничествѣ сами невольники, и потому просимъ читателей послѣдовать за нами въ непроницаемую чащу Ужаснаго болота.
Представьте себѣ тихій, теплый индійскій вечеръ. Природа какъ будто тонетъ въ золотистомъ, тонкомъ туманѣ, вершины деревъ тихо колеблются и чуть-чуть дрожащіе листья ихъ точно шепчутся между собою, боясь нарушить всеобщее спокойствіе и тишину. Въ дикомъ виноградникѣ, котораго лозы опускались вокругъ знакомаго намъ острова тысячами фестоновъ, красовались пурпурныя кисти винограда. Маленькая колонія Дрэда увеличилась прибытіемъ стараго Тиффа съ дѣтьми и Гарри съ женою. Дѣти и Тиффъ были приняты въ хижину вдовы, мужъ которой сдѣлался жертвою безчеловѣчныхъ охотниковъ, какъ мы уже сказали въ одной изъ предыдущихъ главъ. Все населеніе общими силами построило для Гарри и Лизетты хижину, смежную съ другими.