ГЛАВА LI.
ВЫЗДОРОВЛЕНІЕ КЛЭЙТОНА.
Клэйтонъ во время жестокаго, описаннаго нами нападенія, получилъ нѣсколько ударовъ по головѣ, которые лишили его чувствъ. При первомъ возвращеніи чувствъ, онъ сознавалъ только одно,-- что на него вѣялъ прохладный вѣтерокъ. Онъ открылъ глаза, и сквозь углубленія нависшихъ надъ нимъ и качавшихся вѣтвей, увидѣлъ лазуръ небосклона. Голоса птицъ, щебетавшихъ и отвѣчавшихъ на призывъ другихъ пернатыхъ, слегка касались его слуха. Чьи-то нѣжная рука клала повязки на его голову, незнакомыя женщины, осторожно говорившія между собою, ухаживали за нимъ и наблюдали каждое его движеніе.
Клэйтонъ снова закрылъ глаза и оставался нѣсколько часовъ въ тяжеломъ забытьи.
Гарри и Лизетта очистили для него свою хижину, но такъ какъ наступили роскошные октябрьскіе дни, когда земля и небо становятся храмомъ красоты и спокойствія, то они днемъ выносили больнаго на открытый воздухъ, и, казалось, не было средства цѣлительнѣе этого воздуха. Какъ воздухъ, теплота и вода имѣютъ благотворное свойство проникать и наполнять пустоту, такъ и ослабѣвшая жизненность человѣческаго организма можетъ принимать укрѣпляющую силу, которою одарено растительное царство природы, и избытокъ которой разливается въ воздухѣ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дня черезъ два, проведенныхъ въ спокойномъ, укрѣпляющемъ снѣ, Клэйтонъ до такой степени оправился, что могъ сидѣть и любоваться окружающими предметами. Свѣтлое, спокойное октябрьское небо, повидимому, производило на его душу чарующее впечатлѣніе.
Среди дикаго и необитаемаго болота, это былъ островъ безопасности, гдѣ природа въ своемъ гостепріимномъ лонѣ давала пріютъ человѣческимъ существамъ. Тысячи птицъ говорили на тысячѣ языковъ, перекликались съ колеблющихся отъ вѣтра вершинъ деревьевъ, или качались въ колыбеляхъ изъ листьевъ виноградника; бѣлыя облака плавали безпрерывно измѣнявшимися группами надъ массивною зеленью лѣса; слышанъ былъ шелестъ листьевъ, сквозь которые отъ времени до времени пробѣгалъ осенній вѣтерокъ. Все это вмѣстѣ пробуждало въ душѣ Клейтона отрадное чувство. Минувшая жизнь казалась ему тревожнымъ сновидѣніемъ. Его страданія,-- часъ агоніи и смерти, о которомъ онъ боялся вспомнить, приняли совершенно новый и свѣтлый видъ.
Мало помалу, онъ началъ интересоваться Дрэдомъ, какъ предметомъ психологическаго изученія. Дрэдъ сначала былъ угрюмъ и молчаливъ, хотя со всѣмъ радушіемъ и почтительностью исполнялъ требованіе своего гостя. Постепенно, однако же, желаніе обмѣняться словомъ, желаніе, которое скрывается въ душѣ каждаго человѣка, начало развиваться въ немъ, и онъ, повидимому, находилъ удовольствіе въ сочувствующемъ ему слушателѣ. Наборъ библейскихъ изрѣченій и именъ имѣть для Клэйтона, при его болѣзненномъ состояніи, особенно пріятный, поэтическій интересъ. Онъ мысленно сравнивалъ Дрэда съ одною изъ тѣхъ старинныхъ, грубыхъ готическихъ дверей, столь часто встрѣчаемыхъ въ европейскихъ храмахъ, гдѣ изображенія, заимствованныя изъ св. Писанія и изсѣченныя въ грубомъ гранитѣ, перемѣшались съ тысячами фантастическихъ архитектурныхъ причудъ; иногда онъ вздыхалъ, думая, сколь многое могло бы быть совершенно человѣкомъ съ душою столь пылкою и съ организмомъ столь энергическимъ, еслибъ онъ получилъ образованіе и надлежащее направленіе.
Дрэдъ иногда приходилъ въ тѣнистую часть острова, располагался подлѣ Клэйтона и по цѣлымъ часамъ разговаривалъ съ нимъ, употребляя свой странный, безпрестанно уклоняющійся отъ предмета, исполненный какой-то грусти, образъ выраженія; несмотря на то, отъ времени до времени въ немъ проглядывали практическій умъ и дальновидность.