-- Нина! не стыдно ли тебѣ! сказала тетушка Несбитъ, и въ тоже время покраснѣла и приняла важный видъ. Конечно, было время, когда я была не дурна, но это время давно миновало.
-- Это потому, что вы одѣваетесь всегда въ какія то траурныя платья, говорила Нина, причесываясь передъ зеркаломъ и поправляя локоны. Пожалуста, тетушка, спуститесь теперь внизъ, и займите гостей. Во всякомъ случаѣ, я должна винить одну себя. Безполезно сердиться на этого господина; и потому, тетушка, будьте съ нимъ какъ можно любезнѣе, постарайтесь утѣшить его. Вы только вспомните о томъ, какъ увольняли своихъ поклонниковъ, когда были въ моихъ лѣтахъ.
-- Кто же этотъ другой джентльменъ, Нина?
-- Это такъ себѣ, ни больше ни меньше, какъ мой пріятель: очень добрый человѣкъ, добрый до такой степени, что изъ него могъ бы вытти хорошій пасторъ; и къ тому же не такъ несносенъ, какъ вообще бываютъ добрые люди.
-- Быть можетъ, ты и ему обязана своимъ словомъ.
-- О нѣтъ! Я никому не хочу быть обязанна. Это самое несносное положеніе: мистеръ Клэйтонъ мнѣ нравится потому, что не надоѣдаетъ мнѣ своими любезностями, не смотритъ на меня съ восторгомъ, котораго я не могу терпѣть, не танцуетъ и не называетъ меня Ниной! Мы съ нимъ очень хорошіе друзья, вотъ, и все! А я вовсе никому не давала слова.,
-- Хорошо, Нина, я пойду внизъ, а ты, пожалуста, поторопись.
Въ то время, какъ джентльмены и тетушка Несбитъ сидѣла въ гостиной, ожидая Нину, Карсонъ старался быть совершенно счастливымъ и совершенно какъ дома. Они сидѣли въ залѣ, въ большой, прохладной комнатѣ, находившейся въ центрѣ всего дома. Длинныя французскія окна въ каждомъ концѣ открывались на балконъ. Столбы балконовъ обвивались плющемъ и украшались гирляндами изъ розъ, въ настоящее время въ полномъ ихъ цвѣтѣ. Полъ состоялъ изъ полированной разноцвѣтной мозаики. Надъ каминомъ висѣлъ гербъ Гордоновъ изъ разнаго луба. Стѣны комнатъ покрыты были темнымъ деревомъ, и на нихъ висѣло нѣсколько прекрасныхъ фамильныхъ портретовъ работы Копли и Стюарта. Большое фортепіано, недавно прибывшее изъ Нью-Йорка, было во всей комнатѣ единственнымъ украшеніемъ новѣйшаго времени. Большая часть мебели стариннаго фасона была изъ тяжелаго, темнаго, краснаго дерева. Клэйтонъ сидѣлъ у дверей, все еще любуясь дубовой аллеей, которая виднѣлась за волнистою зеленью роскошнаго луга. Черезъ полчаса Нина появилась въ пышномъ облакѣ кисеи, кружевъ и газовыхъ лентъ. Одѣваться хорошо и со вкусомъ было одною изъ врожденныхъ способностей Нины; безъ особеннаго размышленія, она всегда нападала на тотъ цвѣтъ и матерію, которая болѣе всего гармонировала съ ея наружностью и характеромъ. Въ покроѣ ея платья, въ его складкахъ было что-то особенно легкое и плавное; когда она ходила, то, казалось, что маленькія ножки ея не касались пола; она какъ будто порхала. Ея каріе глазки имѣли удивительное сходство съ глазками птички;-- это сходство еще болѣе увеличивалось быстрыми поворотами ея головки, и легкимъ порханьемъ, свойственнымъ одной только ей, такъ, что когда Нина явилась въ залѣ въ газовомъ платьѣ розоваго цвѣта, и положила на фортепьяно свою маленькую ручку нестянутую перчаткой, она показалась Клэйтону рѣзвой веселенькой птичкой, готовой улетѣть при первомъ приближеніи къ ней. Клэйтонъ имѣлъ удивительную способность дѣлать наблюденія, не показывая вида, что дѣлаетъ ихъ.
-- Клянусь честью, Нина, сказалъ Карсонъ, подходя къ ней съ самымъ восторженнымъ видомъ;-- вы, какъ будто, сейчасъ упали съ радуги!
Нина отвернулась весьма холодно, и начала разбирать ноты.