Очерк посвящён нескольким эпизодам из жизни писателя и людям, которых ему довелось видеть. Впервые опубликован в газете "Оукленд дейли ивнинг трибьюн" (19 октября 1890), а затем в 1-м томе собрания сочинений в цикле "Куски автобиографии" (1909). Бирсоведы С. Т. Джоши и Дэвид Шульц называют очерк "эпитафией самому себе". Здесь представлен первый перевод на русский язык.

Из всех искусств и наук искусство Единственного Выжившего -- одно из самых интересных, а для художника самое важное. Возможно, это вовсе не искусство, поскольку успех в нём зависит от случая. Кто-то может научиться, как оставаться в живых, но, не имея природных способностей, не преуспеет и рано покинет мир. Другой, напротив, обладая плохими навыками и не зная даже основных принципов, может взять на себя за труд родиться с подходящим складом характера и достичь значительных высот в этом искусстве. Думаю, я могу без ложной скромности заявить, что имею в нём кое-какие достижения, хотя я не учился ему, как другие учатся письму, рисованию или игре на флейте. О, да, я знаменитый Единственный Выживший, и кое-какие мои труды на этом поприще привлекают огромное внимание, в основном моё собственное.

Естественно, вы ожидаете найти во мне того, кто пережил все виды бедствий на море и несколько типов несчастных случаев на суше. Наверное, можно заключить, что я знаком с железнодорожными крушениями, наводнениями (хотя едва ли это феномен суши), моровыми поветриями, землетрясениями, пожарами и другими формами того, что репортёры с радостью называют "катастрофами". Это не совсем правда; я никогда не терпел кораблекрушения, никогда не был "несчастным пострадавшим" от огня или от железнодорожного столкновения и знаю об опустошающих эпидемиях только с чужих слов. Самые разрушительные подземные толчки, которые я лично пережил, сократили население Сан-Франциско, вероятно, на десять тысяч человек, из которых погибло не больше дюжины; остальные уехали из города. Правда, я некогда занимался опасным промыслом солдата, но мои достижения в искусстве Единственного Выжившего относятся к более позднему времени и не имеют отношения к мечу.

Открывая папку с воспоминаниями, я вытаскиваю картину за картиной... фигурки... лица, из которых теперь осталось только моё, уже видавшее виды лицо.

Вот три молодых человека, развалившиеся на травянистом берегу. Один, красивый, темноглазый малый со лбом греческого бога, поднимается на локте, смотрит прямо на горизонт, где несколько чёрных деревьев, которые как будто разорвали оперение стаи фламинго, держат в плену остатки заката, и говорит:

-- Ребята, я собираюсь разбогатеть. Я увижу все страны в мире. Я попробую все удовольствия в мире. А когда я состарюсь, я стану отшельником.

Другой, стройный, светловолосый юноша сказал:

-- Я стану президентом, совершу переворот и объявлю себя абсолютным монархом. Затем я издам указ о казни всех отшельников.

Третий ничего не сказал. Что его удержало? Провидческое ощущение бренности того материала, на котором он должен был записать отчёт о своих надеждах? Как бы то ни было, он стукнул по ботинку лещиновым прутиком и промолчал. Через двадцать лет он остался Единственным Выжившим из этой группы.

* * *