С тех пор, как железные дороги перенесли многие тысячи людей через возвышенные плато континента, мираж в его привычных особенностях стал довольно хорошо знаком огромному числу людей по всему Союзу, и рассказы ранних очевидцев, которые ехали "шерез дер рафнины", воспринимаются с менее холодной неприветливостью, чем они воспринимались раньше недоверчивыми пионерами, которые ехали "фокруг дер Горна", как выражается прославленный Ганс Брайтман [Персонаж сборника юмористических стихотворений американского писателя Чарльза Годфри Лиланда (1824-1903) "Баллады Ганса Брайтмана" (1871), написанных на смеси ломаного английского и немецкого.]; но в своих более редких и более чудесных проявлениях мираж остаётся скалой, о которую вдребезги разбились многие репутации. Решив смело встретить это бедствие и, вероятно, разделить его с сотнями других обречённых душ, которые попирали предписание никогда не рассказывать невероятную правду и были заклеймены как стойкие, закоренелые лжецы, я намерен обратить внимание на несколько примечательных иллюзий, которыми, словно по прихоти чародея, было одурачено моё чувство зрения.
Я совсем не намерен научно объяснять мираж, и это попросту не в моих силах. Полагаю, каждый школьник может это сделать к удовлетворению своего учителя, если учитель сам не видел этот феномен или видел его только в фазах исчезновения и разрушения, знакомых сухопутным пассажирам; но что касается меня, я не способен понять, как простые причины, описанные в учебниках, могут в достаточной мере объяснить бесконечное разнообразие и сложность того воздействия, которое они якобы производят. Но пусть читатель судит сам.
Однажды летним утром в окрестностях верхней Норт-Платт я вылез из-под своих одеял, исполнил благочестивый акт поклонения солнцу, зевнув в сторону востока, ногами сбил в кучу рассыпавшиеся угли лагерного костра и подумал о воде для омовения. Мы встали на бивак на открытой равнине поздно ночью и без малейшего представления о том, где находимся. Нас было полдюжины, наш начальник совершал поездку с целью инспекции новых военных постов в Вайоминге. Я сопровождал экспедицию в качестве топографа. Желая добыть воды, я, естественно, огляделся, чтобы посмотреть, каковы перспективы этой добычи, и, к своему удивлению и восторгу, увидел ряд ив около трёхсот ярдов в длину. Ивы означают воду, и я подхватил котелок и двинулся вперёд, не озаботившись надеть мундир и шляпу. Первые две мили я сохранял некоторую надежду, но когда солнце поднялось выше к зениту и начало причинять большие неудобства моей обнажённой голове, когда привязанные лошади в лагере скрылись в тылу за горизонтом, когда ивы впереди стали убыстрять свой шаг в соответствии с моим, я пришёл в уныние и сел на камень с желанием вернуться. Увидев, что ивы тоже остановились для передышки, я решил сделать к ним рывок. Я оставил котелок, чтобы вернуться в лагерь как можно скорее. Сейчас я шёл налегке и не сомневался в своей способности догнать врага, который, тем не менее, исчез за гребнем невысокого песчаного холма. Я взобрался на холм и был поражён. Прямо передо мной лежала бесплодная песчаная пустыня, простиравшаяся направо и налево, насколько хватало глаз. Она тянулась во все стороны миль на двадцать. На самой дальней её границе снова началась кактусовая равнина, постепенно поднимавшаяся к горизонту, вдоль которого была бахрома можжевельника - ивы моего видения! В этой местности можжевельник не растёт ближе, чем в тридцати милях от воды.
На обратном пути я хладнокровно пренебрёг мольбами котелка, а когда я встретил поисковую партию, которая выслеживала меня несколько часов, я даже не намекнул о настоящей цели своей прогулки. Когда начальник спросил, намерен ли я подать прошение о временном расстройстве здоровья, я ответил, что на этот раз воздержусь от оправданий; и, на самом деле, я до сих пор никому не раскрывал эту тайну.
Впоследствии я имел удовольствие видеть, как мой начальник, опытный житель равнин, потратил битый час, с ружьём в руке огибая с подветренной стороны мёртвого койота, будучи полностью уверен, что это спящий бизон. Мираж или не мираж, вы не должны безоговорочно доверять вашим глазам в фантастической атмосфере возвышенных равнин.
Помню, как однажды утром я смотрел на подножие гор Бигхорн и выбрал самый привлекательный уголок для лагеря на ближайшую ночь. Моё хорошее мнение о нём подтвердилось, когда мы достигли его через три дня. В этом случае обман был связан с чудесной прозрачностью атмосферы и отсутствием предметов привычной величины, и этих источников ошибки иногда достаточно, чтобы произвести самые невероятные иллюзии. Когда они находятся в союзе с миражом, то проделки такого объединения просто ошеломляют.
Одно из моих самых гротескных и самых неприятных приключений с волшебниками воздуха произошло возле слияния Норт-Платт и Саут-Платт. Всю ночь продолжалась страшная гроза, а утром моя партия пустилась в путь по намокшей прерии под безоблачным ярко-голубым небом. Я скакал впереди, погружённый в свои мысли, когда я вдруг вернулся к осознанию происходящего из-за удивлённо-испуганных восклицаний моих людей сзади. Посмотрев вперёд, я узрел действительно пугающее зрелище. Прямо перед нами на некотором расстоянии, очевидно не более четверти мили, двигался длинный ряд самых поразительных чудовищ, каких только можно представить. Они были выше деревьев. Казалось, в них таким фантастическим, беспорядочным образом перемешались и соединились природные элементы, а также архитектурные и механические детали, что они имели тройственный характер животных, домов и машин. У них были ноги, которыми могла бы маршировать армия слонов; тела, с которыми могли бы плавать корабли; головы, с которыми могли бы радостно парить орлы, и уши... особенно они были одарены ушами. Но они также были наделены колёсами и обширными глухими стенами; колёсами, большими, как цирковая арена, стенами, белыми и высокими, как меловые скалы на побережье Англии. Среди них, на них, под ними, в них, частью их были фигуры и фрагменты фигур гигантских людей. Всё было неразрывно перемешано и перетасовано - человеческие голова и плечи на боку животного; колесо с ногами в качестве спиц катилось по спине какого-то существа; обширный кусок стены, который не соприкасался с землёй, но (с хвостом, свисающим сзади, подобно восклицательному знаку) двигался вдоль всего ряда, то загораживая анатомический ужас, то раскрывая механический кошмарный сон. Короче говоря, это отвратительное шествие, с потрясающей быстротой пересекавшее наш путь, казалось, было создано из неподходящих, разносортных частей, из которых некий изобретательный бог собирался сотворить мир гигантов, чтобы снабдить приборами какую-то высокоразвитую цивилизацию. И всё же это явление имело такой расплывчатый и призрачный вид, что ужас, который оно вызывало, сам по себе был смутным и неопределённым, как ужас во сне. Он повлиял не только на нас, но и на наших лошадей; они вытянули шеи и уши. Несколько мгновений мы сидели в сёдлах, безмолвно наблюдая за этим вычурным, омерзительным зрелищем, и наши языки развязались только тогда, когда оно начало быстро слабеть и отступать и наконец распалось на караван мулов и фургонов, едва видимых на горизонте. Они были за целые мили от нас и чётко вырисовывались на голубом небе.
Затем я вспомнил то, что моё удивление не дало мне заметить - что это шествие, кажется, двигалось параллельно подножию склона, который простирался вверх и назад на огромную высоту, пересекаемый реками и представлявший все особенности прерийного пейзажа. Мираж, по сути, сократил всё пространство между нами и караваном до расстояния пистолетного выстрела в ширину и создал задний план для своей ужасной картины, подняв, - только небеса знают, насколько огромный, - участок земли ниже нашего горизонта. Разве преломление это объясняет? По сей день я не могу без досады вспоминать о детском удивлении, которое помешало мне рассмотреть действительно интересные особенности этого зрелища и приковало мой взгляд к дурацким искажённым и разбухшим мулам, кучерам и фургонам.
Один из самых распространённых и наиболее известных фокусов миража - это покрытие высохшей земли слоем из луж и озёр, и по действительно интересному совпадению при этом всегда присутствуют один или несколько страдающих от жажды путешественников, способных по достоинству оценить юмор этого обмана; но когда джентльмен, чьё повествование вызвало к жизни эту статью, утверждал, что он видел, как по этим иллюзорным озёрам плавают призрачные пароходы, наполненные несуществующими людьми, он, осмелюсь предположить, был обвинён в плетении небылиц даже миражистами, которые находятся на хорошем счету. Насколько я знаю, он мог и плести небылицы. Я же могу только засвидетельствовать, что его утверждение полностью правдоподобно.
Однажды после полудня в верховьях Миссури, возле британских владений я довольно неожиданно для себя оказался на берегу океана. Меньше чем на расстоянии орудийного выстрела от того места, где я стоял, был ясно виден настоящий морской пляж. Он простирался во все стороны до горизонта со всеми своими заливами, бухтами и мысами. Море было усеяно островами, на которых росли высокие деревья разных видов; и острова, и деревья совершенно чётко отражались в воде. На многих островах были дома, белевшие под деревьями, а на одном, самом дальнем острове был большой город с башнями, куполами и гроздьями шпилей. На взморье были корабли, паруса которых сверкали на солнце, а немного ближе - несколько кораблей непривычного, но изящного вида, набитые человеческими фигурами. Они плавно перемещались между маленькими островами, движимые невидимой для меня силой, и каждый из них сопровождало перевёрнутое отражение, "раздавленное килем"[Лукан (39-65). "Фарсалия".]. Нужно признать, что путешественники были облачены в нечто необычное - можно сказать, потустороннее - и так сгрудились, что со своего расстояния я не мог ясно различить отдельные тела и конечности. Черты лиц, разумеется, были совсем невидимы. Тем не менее, они явно были людьми - разве другие существа будут кататься на кораблях? О других особенностях сцены - о побережье, островах, деревьях, домах, городе и кораблях на взморье - я могу точно заявить, что они были тождественны тому, что знакомо нам по нашей реальности; воображению тут нечего было делать. Правда, в последнее время я не видел подобных предметов, за исключением деревьев, да и те были довольно жалкими, но, как Макдуфф, я "не могу не помнить об этом"[У. Шекспир. "Макбет".].