Разумеется, я не на миг не был обманут происходящим: я знал, что под ним располагается мрачная, неприветливая равнина с полынью и кактусами, а среди её обитателей самые близкие мои родственники - это луговые собачки, сычи и зайцы. За этим исключением пустыня была столь же заброшенной, как та, что окружала Озимандиевы "огромные каменные ноги без туловища" [Цитата из стихотворения английского поэта Перси Биши Шелли (1792-1822) "Озимандия" (1818), посвящённого разрушенной статуе египетского фараона Рамзеса II, или Озимандии.]. Но я уверен, что это было самое очаровательное зрелище, которое видел человеческий взор. Прошло много лет - так много, что мне не хочется их считать, - но оно остаётся одним из самых драгоценных достояний моей памяти. То, что всегда в подобных случаях ослабляет иллюзию - отсутствие ватерлинии горизонта - здесь не слишком уменьшало правдоподобие, поскольку большой остров почти закрывал вид моря, а остальное пространство было занято кораблями. Всё было хорошо видно, и только вдалеке была лёгкая дымка. Эта чарующая картина оставалась нетронутой более получаса; затем сквозь неё показались уродливые пятна равнины, острова с пальмами и храмами медленно растворились, корабли со всеми людьми на борту затонули, море сменилось безводнейшей целиной, и через полчаса,
как стойкий Кортес, когда орлиным взором
Он смотрел на Тихий океан, и все его люди
Глядели друг на друга в диком недоумении,
Безмолвно стоя на пике в Дарьене [Джон Китс (1795-1821). "На первое впечатление от Гомера в переводе Чапмена" (1816).],
я обнаружил, что это неведомое море, всё это хрупкое зрелище растаяло, как лишённое фундамента видение, и не оставило после себя ни следа [У. Шекспир. "Буря".].
Во второстепенных проявлениях мираж иногда можно увидеть на западном побережье нашего континента, например, в заливе Сан-Франциско, где он вызывает немалое удивление непутешествующего и нечитающего наблюдателя и немалые муки у более чистой души, которой предназначено слышать, как мираж называют "ми'раж". Я видел Гоут-Айленд без опоры и Ред-Рок-Айленд, висевший в воздухе, как гроб пророка. Однажды хмурым утром, когда варварский северный ветер очищал воздух от всех пятен, а души человеческие - от всех добродетелей, я посмотрел на Мар-Айленд и увидел, что залив Сан-Пабло окаймлён скалами, и высота этих скал, должно быть, значительно превосходит высоту того головокружительного обрыва, с которого старый безглазый Глостер прыгнул, приземлившись у своих ног и считая, что камнем пошёл на дно [В трагедии У. Шекспира "Король Лир" ослеплённый граф Глостер в отчаянии хочет покончить с собой. Сын Глостера подводит его к ровному месту, говоря, что здесь обрыв. Глостер прыгает и остаётся в живых.].
Ещё один случай, и "я всё сказал, клянусь"[У. Шекспир. "Генрих IV. Часть первая".]. Однажды жарким летним днём я плыл на пароходе по реке Гудзон и вышел на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха, хотя глотать было почти нечего. Поверхность реки напоминала масло, и корпус парохода скользил по ней с удивительной лёгкостью. Его дрожание едва ощущалось, хлопанье его лопастей стихло до почти неслышимого ритма. Воздух был, что называется, "полым". Очевидно, он был недостаточно разрежённым, чтобы пропускать звуки. Зеркальная поверхность реки была покрыта волнами жара, над вялотекущей водой струился лёгкий пар, который, как вуаль, висел между глазом и берегом. Покорённый жарой и прозаическим жужжанием пассажиров, я сел в кресло и заснул. Когда я проснулся, палуба была набита пассажирами. Они были крайне взволнованы, они указывали на берег и не отрывали от него взгляда. Посмотрев в ту же сторону, я сквозь дымку увидел серый, чётко очерченный силуэт города. Крыши, шпили, башенки, трубы, углы стен - всё это ясно вырисовывалось на небе.
- Что это? - воскликнул я, вскакивая на ноги.
Один из пассажиров невозмутимо ответил: