Молодой Харпер, вставший, чтобы достать из ящика буфета новую сигару, закурил ее, вернулся на свое место и задал в довольно высокопарном тоне вопрос:
-- Какие же, по-вашему, нужны условия, чтобы любой человек, родившийся от женщины, мог бы прийти к тяжелому сознанию своей причастности к этой общечеловеческой слабости?
-- Ну, -- ответил доктор Хелберсон, -- я полагаю, что, если бы человека заперли ночью в темной комнате наедине с трупом, в пустующем доме и не дали ему даже одеяла, чтобы он мог укрыться с головой, -- и он пережил бы эту ночь, не потеряв рассудка, -- он был бы вправе считать себя не рожденным женщиной и даже не продуктом кесарева сечения, как Макдуф.
-- Ну и нагромоздили же вы условий! -- воскликнул Харпер. -- Я думал, что вы никогда не кончите. Но хорошо! Я знаю человека, не врача и не военного, который примет все эти условия и пойдет на любое пари.
-- Кто он?
-- Его фамилия Джеретт, он недавно в Калифорнии, он мой земляк, из Нью-Йорка. У меня нет денег, чтоб примазать за него, но он-то охотно поставит за себя сколько угодно.
-- Откуда вы это знаете?
-- Да его хлебом не корми, только дай ему держать пари. А страх для него чувство неведомое. Страх представляется ему каким-то не то легким раздражением кожи, не то особого рода религиозной ересью.
-- А какой он из себя?
Хелберсон, по-видимому, заинтересовался.