Пока он раздумывал над этим, ему вдруг показалось, что на столе, где лежал покойник, раздался какой-то слабый звук; какого рода это был звук, он не сумел бы себе объяснить. Он не повернул головы -- какой смысл в полном-то мраке? Но он стал прислушиваться. Отчего же нет? И, прислушиваясь, он вдруг почувствовал головокружение и ухватился, чтобы не упасть, за ручки кресла. В ушах у него стоял странный звон; ему казалось, что у него лопается голова; одежда давила ему грудь. Все это смущало его. Может быть, это симптомы страха? Вдруг с протяжным сильным вздохом его грудь куда-то провалилась; он сделал глубокое вдыхание, которое вновь наполнило воздухом его истощенные легкие, и головокружение прошло. Он понял: очевидно, он так напряженно слушал, задерживая дыхание, что чуть не задохнулся. Это открытие неприятно поразило его. Он встал, оттолкнул кресло ногой и вышел на середину комнаты. Но в темноте далеко не пройдешь; он начал пробираться ощупью и, нащупав стену, добрался, следуя по ней, до угла, повернул, прошел мимо двух окон и здесь, в другом углу, с размаху наткнулся на этажерку и опрокинул ее. Шум испугал его. Это его раздосадовало. "Черт возьми, как я мог забыть, что здесь этажерка!" -- пробормотал он, нащупывая путь вдоль третьей стены к камину. "Надо навести порядок", -- сказал себе мистер Джеретт и начал шарить по полу за свечкой.
Найдя огарок, он зажег его и тотчас же взглянул на стол, где, само собой разумеется, ничто не изменилось. Этажерка валялась на полу: он забыл поставить ее на место. Он оглядел всю комнату, разгоняя глубокую тень колебаниями свечки в своей руке, и наконец, дойдя до двери, подверг ее испытанию, изо всех сил поворачивая и дергая ручку. Дверь не поддалась, и это, по-видимому, дало ему какое-то удовлетворение. Он даже еще крепче запер ее с помощью задвижки, которую он раньше не заметил. Вернувшись в кресло, он посмотрел на часы: половина десятого. Вздрогнув от удивления, он приложил часы к уху. Они не остановились. Свеча стала заметно короче. Он снова потушил ее и поставил ее около себя на пол.
Мистеру Джеретту было как-то не по себе. Он тяготился окружающей обстановкой и сердился на себя за это. "Чего мне бояться? -- думал он. -- Это нелепо и постыдно. Я не способен на такую глупость". Но мужество не вызывается решением: "Я буду храбрым" -- или сознанием, что момент настоятельно требует приложения мужества. Чем больше Джеретт осуждал себя, тем больше поводов находил он для своего осуждения. Все вариации, которые он мысленно разрабатывал на простую тему о безобидности мертвых, только усиливали в нем его душевный разлад. "Что же это! -- громко воскликнул он в мучительном томлении. -- Что же это! Неужели я, лишенный даже тени какого бы то ни было суеверия, я, не признающий бессмертия, я, более чем когда-либо убежденный, что будущая жизнь только праздная мечта, -- неужели я потеряю пари, честь и самоуважение, может быть, даже рассудок, из-за того только, что какие-то там мои предки, дикари, жившие в пещерах и берлогах, вбили себе в головы чудовищное представление, будто бы мертвецы бродят по ночам и будто бы..."
Мистер Джеретт ясно, безошибочно услышал за собой тихий, мягкий шум шагов: это были человеческие шаги, и они неуклонно и последовательно приближались к нему!
IV
На следующее утро, перед самым рассветом, доктор Хелберсон и его молодой друг Харпер медленно ехали в карете по улицам Северной стороны.
-- Вы все еще относитесь к мужеству и стойкости вашего приятеля с оптимизмом юности? -- спросил доктор. -- Вы думаете, что я проиграл пари?
-- Я убежден в этом, -- ответил Харпер. Он произнес это "убежден" с той чрезмерной энергией, которая служит иногда показателем неуверенности.
-- Желал бы от души, чтобы это было так!
Эти слова прозвучали серьезно, почти торжественно. Наступило минутное молчание.