Вопрос о пограничных сношениях с Францией расценивается и разрешается с баденской точки зрения иначе, чем с точки зрения общегосударственной политики. Число баденских подданных, которые находят себе занятия в Швейцарии и Эльзасе в качестве рабочих, приказчиков и кельнеров и которые заинтересованы в беспрепятственных сношениях с Лионом и Парижем, сравнительно велико; но от великогерцогских чиновников нельзя, конечно, требовать, чтобы они интересы своей административной деятельности подчинили общеимперской политике, блага которой шли на пользу всему государству, а невыгоды местного значения ложились на Баден.
Из-за такого рода трений завязывалась газетная полемика между официозными и даже правительственными органами Бадена и "Norddeutsche allgemeine Zeitung". В тоне этой полемики обе стороны были небезупречны. Прокурорский стиль баденской полемики был так же далек от общепринятой вежливости, как и стиль названной берлинской газеты. Я лично не мог удержать эту газету от резкости выражений, которая была свойственна моему тогдашнему другу господину фон Роттенбургу, ученому правоведу, начальнику Государственной канцелярии, так как у меня не всегда было время для редактирования публицистических произведений даже в интересах контроля.
Мне припоминается, что в 1885 г., как-то поздно вечером, меня вдруг вызвали по распоряжению кронпринца в Нидерландский дворец, где я застал кронпринца и Великого герцога Баденского. Герцог был разгневан статьей "Norddeutsche allgemeine Zeitung", полемизировавшей с официозным баденским листком. Смутно припоминаю содержание статьи, не знаю также, была ли эта статья берлинской газеты официального происхождения. Могло случиться, что в печать она попала без моего ведома. Я гораздо реже имел возможность и желание влиять на появление тех или иных газетных статей, чем это принято думать в прессе, а следовательно, и в публике. Я поступал так только в тех случаях, когда возникавшие вопросы или нападки, направленные лично против меня, имели особый интерес. Обычно проходили недели и месяцы во время моего пребывания в Берлине, и я не читал статей, даже приписываемых мне, не говоря уже о том, что не писал их сам и не заставлял писать других. Но великий герцог думал, как все, и считал меня ответственным за статью названной газеты, трактовавшей неприятный ему вопрос.
Своеобразен был способ, каким он реагировал на эту статью. Государь был в то время серьезно болен; приехала великая герцогиня, чтобы ухаживать за ним. Несмотря на это, великий герцог решил уведомить своего шурина, кронпринца, что вследствие причиненного ему газетой огорчения он немедленно покинет со своей супругой Берлин и не скроет мотивов своего отъезда. Правда, государь не нуждался в заботах своей дочери и принимал их, со свойственной ему рыцарской вежливостью, как проявление дочерней любви. Эта черта его характера преобладала во всех его отношениях к жене и дочери, и всякое огорчение, испытываемое этим тесным семейным кружком, больно и угнетающе действовало на него. Поэтому я старался по мере сил оберегать больного государя от подобных волнений и сделал все возможное, -- не помню уже теперь, что именно, -- чтобы успокоить герцога, в чем кронпринц принимал самое живое и энергичное участие. Беседа наша длилась свыше двух часов; кажется, искупление вины должно было заключаться в опубликовании новой руководящей статьи в "Neue allgemeine Zeitung" независимо от моих заверений в отсутствии злого умысла со стороны должностных лиц. Припоминается мне, что дело шло о каком-то мероприятии баденского Государственного министерства, причем чувствительность великого герцога заставила меня предположить, что он лично принял в затронутом газетой вопросе более энергичное участие, чем это допускается при соблюдении конституционных начал.
Из кругов Берлина и Карлсруэ до меня дошло, что поводом для перемены в отношениях великого герцога ко мне в последние годы моей служебной деятельности послужило то обстоятельство, что во время своих пребываний в Берлине, занятый делами, я не бывал на приемах у великого герцога и его супруги так часто, как предписывает придворный этикет. Не знаю, правда ли это, не могу также судить, в какой степени повлияли тут баденские придворные интриги, инициатором которых мне называли, кроме Роггенбаха, гофмаршала фон Геммингена: на его дочери был женат барон фон Маршалл. Возможно, что последний, будучи баденским прокурором, а затем представителем Бадена в Союзном совете, не считал законченной свою карьеру в Министерстве иностранных дел Германской империи. Факт тот, что между ним и господином фон Беттихером в последние годы моей служебной деятельности завязались интимные отношения, в основе которых лежала любовь некоторых дам к чинопроизводству.
Хотя все новые поводы для недовольства охладили благосклонность великого герцога ко мне, тем не менее не думаю, чтобы он сознательно добивался моего удаления. Его влияние на государя, которое противоречило моей политике, сказалось в вопросе о том, какой тактики должен держаться государь по отношению к рабочим и социалистам. Мне передавали, что зимой 1890 г., перед внезапным поворотом государя от рекомендованной мной политики сопротивления к политике уступчивости, им был приглашен на совещание великий герцог, и что последний, верный духу баденских традиций, отстаивал перед государем не борьбу с противником, а привлечение его на свою сторону; но он был поражен, когда оказалось, что этот поворот во взглядах Его Величества повлек за собой мою отставку.
Советы герцога не имели бы также успеха, если бы у Его Величества не было свойства постоянно опасаться, как бы впоследствии не подверглась сомнению его личная инициатива и не была бы приписана его канцлеру. "Новый господин" чувствовал потребность не только освободиться от ментора, но и не допускать, чтобы в настоящем и в будущем на него пала тень от канцлерских облаков наподобие Ришелье или Мазарини. Сильное впечатление произвели на него слова, сказанные, конечно, с расчетом за завтраком у графа Вальдерзее в присутствии флигель-адъютанта Адольфа фон Бюлова: "Фридрих Великий никогда не сделался бы великим, если бы при вступлении в управление страной он застал и оставил при себе министра с таким влиянием и властью, как Бисмарк".
После моей отставки великий герцог занял позицию, враждебную мне: когда в феврале 1891 г. община Баден-Бадена вознамерилась преподнести мне почетное гражданство, герцог вызвал к себе обер-бюргермейстера и заявил ему, что подобный факт непочтителен в отношении императора. Несколько позднее в беседе с проживающим в Баден-Бадене писателем Максимом де Кампом, когда тот завел речь обо мне, он прервал его словами: "Il n'est qu'un vieux radoteur".
III. БЕТТИХЕР
Император Вильгельм II не чувствует потребности иметь сотрудников с собственными убеждениями, которые в необходимых случаях могли бы его поддержать авторитетом своего знания и опыта. Слово "опыт" в моих устах раздражало его и заставило однажды сказать: "Опыт? Да, опыта у меня, во всяком случае, нет!" Чтобы руководить деятельностью министров, он привлекал к себе их подчиненных и требовал от них и даже просто от частных лиц данных, на основании которых он мог бы сам проявлять инициативу в соответственных отраслях управления. Кроме Гинцпетера и других, с этой целью употреблялся против меня главным образом господин фон Беттихер.