II. ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ БАДЕНСКИЙ
На решения государя, как я могу судить по заявлениям Его Величества, влиял в последнее время Великий герцог Баденский, который раньше оказывал мне благожелательную и энергичную поддержку, а теперь мешал моим планам. Проникнувшись прежде других союзных князей убеждением в том, что германский вопрос может быть разрешен только при поддержке Пруссии в ее стремлениях к гегемонии, он по мере сил служил делу национальной политики. При этом он не проявлял излишней деловитости герцога Кобургского, больше его считаясь с интересами родственной ему прусской династии и не завязывая, подобно герцогу, сношений то с императором Наполеоном, то с венским двором, то с правящими кругами Англии и Бельгии. Его политические сношения оставались в границах, которые определялись, с одной стороны, немецкими интересами, а с другой -- его семейными связями. У него не было потребности принимать действительное или показное участие в громких событиях европейской политики; в противоположность братьям Кобургам, он не поддавался искушению разрешать политические вопросы по своему усмотрению, не считаясь ни с чем. Поэтому на его взгляды окружающие имели большее влияние, чем на кобургскую самоуверенность герцога Эрнста и принца Альберта: их склонность к самовозвеличению освещалась ореолом мудрости, которым в их глазах был окружен первый король Бельгии за умение ловко обделывать свои дела.
Были времена, когда великий герцог, под давлением обстоятельств, не имел возможности проводить свои взгляды на способ разрешения немецкого вопроса; это были времена, связанные с именем министра фон Мейзенбера и с датой 1866 г. В обоих случаях против него была force majeure. В своем стремлении к популярности он оставался всегда верен национальным интересам, если же лучшие его побуждения и ослаблялись чем-нибудь, то только параллельным желанием его заслужить одобрение граждан политикой в духе Луи Филиппа; но одно с другим трудно совместить. Уже известно, что в тяжелое время моего пребывания в Версале, когда мне приходилось отбиваться от заграничных дамских и военных влияний, только один великий герцог из числа всех немецких князей оказывал мне перед королем поддержку в вопросе о создании империи, активно и успешно помогая мне побороть прусско-партикуляристское недоверие короля к этой идее. Кронпринц, по обыкновению, был сдержан с отцом и не высказывал своих национальных убеждений.
Великий герцог продолжал относиться ко мне благосклонно и после мира в течение десятка лет, конечно, если не считать временных размолвок в случаях, когда воображаемые им или его подчиненными интересы Бадена вступали в столкновение с общегосударственной политикой.
Господин фон Роггенбах, который одно время считался spiritus rector баденской политики, намекнул мне во время мирных переговоров 1866 г. относительно желательности увеличения Бадена за счет Баварии; ему же приписывает молва относящееся к 1881 г. желание превратить Баден в королевство.
Что великий герцог желал расширить если не территорию, то сферу своего влияния, обнаружилось позднее, когда он внес предложение объединить военную и политическую организацию Бадена и Эльзас-Лотарингии. Я отказал в своей поддержке этих планов, так как не мог отделаться от впечатления, что для оздоровления Эльзаса и для превращения французских симпатий в немецкие баденские власти еще менее пригодны, чем теперешнее имперское правительство.
В баденской администрации возник особый, свойственный южным нравам бюрократизм, я бы сказал, "царство канцеляристов", и притом в еще более опасной форме, чем в прочих южно-немецких государствах, включая и Нассау. Бюрократизм не чужд и Северной Германии, но главным образом ее высшим учреждениям; правда, современная политика "самоуправления" неизбежно приведет к тому, что он проникнет (lucusoa non lucendo) и в сельские области. До сих пор нашими бюрократами были по преимуществу чиновники, получившие высшее образование, которое укрепляло их правовое чувство; в Южной же Германии более многочислен тот класс чиновников, который у нас относят к низшему или среднему персоналу; к тому же правительственная политика Бадена, еще до 1848 г. стремившаяся к завоеванию популярности у населения, в большей степени, чем это вообще принято в Германии, обнаружила свои отрицательные последствия во время революции, когда сказалась слабая привязанность населения к царствующему дому и оторванность этой политики от династических интересов. Баден в том году был единственным государством, где повторилась та же история, что с Карлом Брауншвейгским: правитель государства был вынужден покинуть свою страну.
Нынешний правитель вырос в представлениях, что завоевание популярности и "уступки общественному мнению" -- основа современной политики. Луи Филипп был для него своего рода прообразом конституционного монарха, и так как Луи Филипп играл свою роль на такой европейской сцене, как Париж, то он имел для немецких князей то же значение, что парижские моды для дам. Военная сторона государственного аппарата Бадена не устояла также против влияния политики короля-гражданина, что сказалось в позорной измене баденских войск, какой не знало ни одно другое немецкое государство. Под влиянием этих ретроспективных впечатлений я всегда был против того, чтобы установление порядка в Эльзасе было предоставлено баденским политикам. Как национально ни был сам по себе настроен великий герцог, он все же не мог противодействовать партикуляризму своих чиновников, основанному на их материальной заинтересованности; конечно, ему было трудно в случае конфликтов приносить в жертву государству местные интересы Бадена.
Один затяжной конфликт таился в глухом соревновании между имперскими и баденскими железными дорогами; другой -- по поводу сношений с Швейцарией -- пробился наружу. Баденские чиновники в большей степени заинтересованы в развитии и укреплении социал-демократии на швейцарской почве, чем убытками и жалобами тех многочисленных подданных Бадена, которые зарабатывают свой хлеб в Швейцарии. Что имперское правительство в своей политике в отношении к соседнему государству не преследовало никакой другой цели, как охрану консервативных элементов от влияния и агитации своей и чужой социал-демократии, в этом не могло сомневаться и баденское правительство. Последнее было осведомлено о том, что мы действуем по взаимному, хотя и молчаливому согласию с наиболее авторитетными представителями Швейцарии. Благодаря поддержке, оказанной таким образом нашим друзьям, центральная государственная власть Швейцарии заняла более решительную, чем раньше, позицию по отношению к немецким социалистам и демократам и смогла осуществить более решительный надзор за ними.
Не знаю, разъяснил ли господин Маршалл действительное положение вещей в своих донесениях в Карлсруэ, но не запомню, чтобы господин Маршалл за все семь лет, что он состоял баденским посланником, испрашивал или имел аудиенцию у меня. Однако, благодаря тесной связи с моим коллегой Беттихером и отношениям, которые существовали между ним и сотрудниками Министерства иностранных дел, он лично был, несомненно, об этом осведомлен. Мне передавали, что он долгое время старался завладеть симпатиями великого герцога и вызвать в нем антипатию к тем лицам, которые затеняли ему высокие горизонты. Припоминаю слово, сказанное о нем графом Гарри Арнимом еще в те времена, когда мы беседовали с ним откровенно.