"Я позволю себе наше настоящее положение сравнить с батальной картиной: мы -- полк, идущий на штурм; вот пал его командир, но следующий в чине, несмотря на тяжелые раны, смело несется вперед; все взоры обращены на знамя, которое высоко взвивает знаменосец. Эта государственная хоругвь в руках вашей светлости. Самое искреннее, душевное желание мое -- чтобы ваша светлость еще долгие годы совместно с нашим возлюбленным обожаемым монархом высоко держали наш государственный стяг. Да благословит и защитит Господь вашу светлость!"

1 января 1889 г. я получил следующее письмо:

"Любезный князь! Год, который принес нам так много огорчений и невознаградимых утрат, приходит к концу. Радостью и утешением служит сознание того, что Вы мне верная опора и что с бодрыми силами Вы вступаете в Новый год. От всего сердца молю я для Вас счастья и благословения в делах, и прежде всего длительного здоровья, и уповаю на Господа, что он судит мне еще долго-долго работать совместно с Вами на благо и величие нашего отечества.

Вильгельм R"

До осени не было заметно в его настроении никаких перемен, но в октябре, во время пребывания русского императора в Берлине, Его Величество был неприятно поражен тем, что я отсоветовал ему вторичный визит в Россию, и своим обращением со мной давал чувствовать свое недовольство. Этот факт будет освещен мной дальше. Через несколько дней император отбыл в Константинополь, и с дороги, из Мессины, Афин и Дарданелл, присылал мне дружеские телеграммы о своих впечатлениях. Однако впоследствии я узнал, что за границей ему приходилось слишком часто слышать о канцлере. Некоторое раздражение по этому поводу старались раздуть мои противники, отпуская хорошо рассчитанные шуточки, среди которых было в ходу упоминание о фирме "Бисмарк и сын". Между тем 16 октября я отправился в Фридрихсруэ. Ввиду своего возраста я лично не цеплялся за свое место, и если бы я мог предвидеть близкую отставку, то помог бы государю провести ее более безболезненно и в более достойной форме. Если я ее не предвидел, то это доказывает только, что, несмотря на свою сорокалетнюю деятельность, я не сделался придворным льстецом и что политика меня интересовала только по обязанности службы; последняя привязывала меня к себе не потому, что я одержим властолюбием или честолюбием, но лишь по чувству долга.

В январе 1890 г. мне стало известно, как живо государь интересуется так называемым законодательством об охране труда, и что по этому вопросу он совещался с королем Саксонским и Великим герцогом Баденским, прибывшими в Берлин на торжество перенесения праха императрицы Августы. В Саксонии законы об ограничении женского, детского и воскресного труда, которыми были заняты рейхстаг и Союзный совет, частично были давно уже введены, но признаны тягостными для различных отраслей промышленности. Саксонское правительство; считаясь со своим многочисленным рабочим населением, не хотело изменять законодательство по своей собственной инициативе. Заинтересованные промышленники настаивали на том, чтобы саксонские законы либо были отменены в порядке общеимперского законодательства, либо чтобы тягость их была распространена на всю империю, следовательно, на всех немецких конкурентов. Король уступил им, предложив саксонским представителям в Союзном совете отстаивать законодательство об охране труда, за которое высказались одна за другой все партии рейхстага, чтобы выиграть или не потерять голоса своих избирателей. Эти повторные резолюции рейхстага производили на бюрократию Союзного совета давление, которому они не могли противодействовать вследствие незнания практической стороны жизни. Члены соответственных комиссий боялись уронить свое звание человеколюбцев проявлением несочувствия исходящим из Англии гуманитарным фразам. Даже веский баварский вотум не был сообщен тем представителям в Союзном совете, которые готовы были принять на себя ответственность за свое "негуманное" отношение к названным законодательным предположениям.

Я распорядился, чтобы резолюции рейхстага были оставлены без внимания в Союзном совете. При таких обстоятельствах перед господином Беттихером открывалась легкая и благодарная перспектива перед коллегами по Союзному совету критиковать мои взгляды вместо того, чтобы их защищать. Мое продолжительное отсутствие из Берлина давало ему возможность продолжать это дело и при личных докладах государю, кстати сказать, в качестве моего представителя и выставлять мое упрямство как препятствие к приобретению императором популярности в народе.

Между тем мои убеждения и опыт не мирились с таким вторжением закона в сферу личной независимости рабочего, его трудовой жизни и его семейных прав, каким являлось законодательное запрещение свободного распоряжения собой лично и рабочей силой своей семьи. Я не думаю, чтобы рабочий был благодарен за то, что ему в определенные дни и часы запрещают по своему желанию зарабатывать хлеб, хотя надо признать, что социалистические вожди успешно использовали этот вопрос как агитационное средство, играя на том, что предприниматели и при сокращенном рабочем дне должны платить не сокращенную плату. На запрещение воскресного труда рабочие соглашались, как я лично установил, лишь тогда, когда им обеспечивали тот же недельный заработок за шесть дней, какой они получали раньше за семь дней работы. С запрещением труда несовершеннолетних не соглашались их родители, и соглашались только те несовершеннолетние, которые вели сомнительный образ жизни. При наличности развитой сети железных дорог и свободе передвижения взгляд, что рабочий может быть принужден предпринимателем работать в любое время, мог бы оказаться правильным лишь в виде исключения, вследствие особых условий рабочего рынка и транспорта; и во всяком случае не может иметь настолько широкого распространения, чтобы оправдать повсеместное вторжение в сферу личной свободы рабочих. Во время стачек этот вопрос не играл никакой роли.

Как бы там ни было, но факт тот, что саксонский король, несмотря на свое благоволение ко мне, воздействовал на мнение государя в направлении, противоположном моим взглядам, высказанным еще несколько лет тому назад в моей речи от 9 мая 1885 г. о воскресном отдыхе. Во всяком случае он не ожидал, что это разногласие с государем повлечет за собой мой уход со службы, и очень о нем сожалел. Впрочем, вряд ли это разногласие повлекло бы мою отставку, если бы герцог Баденский, министр Беттихер, Верди, Геррфурт и другие не внушали государю, что мое старческое упрямство препятствует его стремлениям завоевать общественное мнение и противников монархии превратить в ее сторонников.

8 января вновь собрался рейхстаг. Еще до Рождества и вскоре после него государь предложил мне в форме, которая походила скорее на приказ, не являться в Берлин к предстоящей сессии. 23-го утром, через 2 дня после закрытия рейхстага, Беттихер телеграфировал мне, что по распоряжению государя, переданному его адъютантом, на следующий день в 6 часов должно собраться заседание Коронного совета, а на мой вопрос, что составит предмет его обсуждения, Беттихер ответил, что ему это неизвестно.