Сын мой, будучи через меня в курсе моей переписки с Беттихером, посетил днем государя и на вопрос о целях совещания получил от него ответ, что Его Величество намерен изложить министерству свой взгляд на рабочий вопрос и потому ему желательно мое присутствие. На замечание сына, что он ожидает моего прибытия к вечеру, государь сказал, что приезд мой был бы желательнее днем позже -- таким образом, я не был бы поставлен перед необходимостью выступить в рейхстаге, где мои заявления, противоречащие взглядам большинства, повлияли бы на настроение блока и оказались бы совершенно не соответствующими высочайшим намерениям.
Я прибыл 24-го числа, около 2 часов дня. В 3 часа состоялось созванное мной совещание министров. Господин Беттихер не показывал вида, что ему известны намерения государя, другие министры терялись в догадках. Я предложил, и мое предложение вызвало сочувствие, чтобы мы отказались от немедленного ответа на декларацию государя, если она окажется ультимативной, и затем обсудили ее откровенно в своем тесном кругу. Государь пожелал меня видеть на '/г часа раньше, чем других министров, в 5 1/2 часов вечера, из чего я заключил, что он намерен предварительно обсудить свою декларацию совместно со мной. Но я ошибся; он даже не намекнул мне на предмет предстоящего совещания, и, когда собрался Совет, у меня создалось впечатление, что он готовит нам приятный сюрприз. Он представил нам два обстоятельных доклада, один, написанный собственноручно, другой -- адъютантом под его диктовку; и тот, и другой сулили социал-демократам осуществление их требований. В одном из них император предлагал Совету проредактировать и внести на обсуждение предназначенный к опубликованию высочайший указ, написанный вдохновенным языком. Император приказал огласить декларацию Беттихеру, который, по-видимому, был уже знаком с ее содержанием. Меня она прямо поразила не столько деловой обстоятельностью, сколько своей бессодержательностью и претензией на вдохновенный пафос. Это могло только ослабить впечатление возвещаемых мероприятий и грозило все дело утопить в море благожелательных фраз. Еще изумительнее в ней было откровенное признание монарха, перед лицом его сведущих и конституцией установленных советников, что декларация эта основана на данных и советах четырех авторитетных для него лиц, перечисленных поименно. Это были: тайный советник Гинцпетер, бывший воспитатель принца, который эксплуатировал сейчас остатки своего былого педагогического влияния на питомца, правда, неудачно и неискусно, но осмотрительно, избегая всякой ответственности; затем -- граф Дуглас, богатый и удачливый спекулянт в горном деле, который стремился увеличить свой престиж крупного собственника блеском влиятельного поста при суверене. Путем ловких и приятных речей он добился сближения с государем скорее на хозяйственно-политической почве, дружеским общением с августейшими детьми укрепил эту связь и таким образом достиг графского достоинства. В-третьих, художник фон Гейден, ловкий светский человек, тридцать лет тому назад служивший в горном предприятии шлезвигского магната, а в настоящее время известный в горнопромышленных кругах как художник, а в художественных -- как горный чиновник. Последний, как передавали, построил свое влияние на государя не столько на своих личных заслугах, сколько на знакомстве с каким-то старым рабочим из Веддинга, который служил ему моделью не то для нищего, не то для пророка, и из бесед с которым он почерпал материал для законодательной инициативы верховных государственных установлений. Четвертый, авторитету которого государь придавал значение, был обер-президент Кобленца Берлепш. Он привлек к себе внимание императора во время втачки 1889 г. благосклонным отношением к рабочим и вступил в непосредственные сношения с императором, что составляло для меня, его министра, такую же тайну, как и связь государя с графом Беттихером по этому же вопросу и с графом Геррфуртом по поводу сельских общин.
После оглашения декларации Его Величество объявил, что он назначил заседание Коронного совета в день рождения великого монарха, потому что этот день положит начало новой исторической эры; поэтому он желает, чтобы один из помянутых в декларации указов был составлен возможно скорее для опубликования ко дню его собственного рождения (27). Все министры объявили, что обсудить такой сложный вопрос и составить соответствующий указ так быстро -- невозможно.
Я предостерегал государя от возможных последствий: напряженное ожидание и беспредельная требовательность социалистически настроенных классов толкают государство и правительственную власть на скользкий путь. Его Величество и рейхстаг говорят об охране трудящихся, в действительности же дело идет о насилии над рабочими, о принуждении их работать меньше, чем они сами хотят. Сомнительно, можно ли навязать предпринимателям сокращение их доходов, потому что те отрасли промышленности, которые потеряют, вследствие воскресного отдыха, 14% производительности, окажутся неспособными к дальнейшему росту, и рабочие в конце концов из-за этого лишатся своего заработка. Проектируемые высочайше указы повлияют неблагоприятно на предстоящие выборы, отпугнут имущие классы, усилят влияние социалистов. Новое увеличение издержек производства и перенесение их на потребителей было бы допустимо только в том случае, если бы другие крупные промышленные государства пожелали также вступить на путь рабочего законодательства.
Его Величество не пожелал придать значение моим возражениям, но согласился, чтобы его декларация была предварительно обсуждена в Государственном министерстве.
Перед окончанием своей сессии рейхстаг поставил вопрос о законе против социалистов, срок которого истекал осенью. В комиссии, образованной по инициативе национал-либералов, из законопроекта Союзного совета был исключен пункт о принудительной высылке. Таким образом, приходилось решать, следует ли объединенным правительствам уступить в этом пункте или же подвергнуть риску весь закон. Совершенно неожиданно для меня и вразрез с моими обязательными инструкциями, граф Беттихер предложил огласить на следующий день, перед самым закрытием рейхстага, декларацию императора, в которой было бы заявлено о смягчении закона в духе национал-либералов, то есть предлагалось правительству добровольно отказаться от принудительной высылки; по конституции, это не могло быть сделано без Союзного совета. Император тотчас же ухватился за этот совет.
Окончательного постановления рейхстаг еще не вынес; предстояло второе чтение законопроекта и доклад комиссии, после которого нельзя было, конечно, ожидать принятия закона в первоначальной редакции. В течение десятилетий я боролся против склонности наших министров и их представителей изменять и смягчать в комиссиях, часто под закулисным давлением фракционных вождей, государственные законопроекты; поэтому и в данном случае я открыто заявил, что объединенные правительства свяжут себя на будущее время, если сейчас же спустят свое знамя и позволят исказить внесенный законопроект. Если бы они поступили так, то пришлось бы в новый рейхстаг внести более суровые законы против социалистов, и они оказались бы в полном противоречии с тем самым заявлением Беттихера об отказе правительства от высылки, которое будет, быть может, оглашено всего за несколько дней до этого. Поэтому я требовал, чтобы выждали решения пленума рейхстага; если последний изменит закон, то надо примириться и с таким законом; если же закон будет отклонен, то надо если не распустить парламент, то выждать случай для более решительного выступления. Все равно нам придется в будущую сессию внести более суровый законопроект. Государь протестовал против такого эксперимента; он не может ни в каком случае допустить, чтобы начало его правления ознаменовалось пролитием крови; ему бы этого никогда не простили. Я возразил, что бунт и пролитие крови не зависят ни от Его Величества, ни от наших законодательных предположений, а от революционеров, и без крови вряд ли мы обойдемся, если будем уступать и преувеличивать опасность твердой политики. Чем позже правительство вступит на путь противодействия, тем насильственнее оно будет.
Прочие министры, кроме Беттихера и Геррфурта, высказывались в том же духе; часть из них обстоятельно развивала свои соображения. Когда император, явно недовольный отрицательным отношением министров, снова вернулся к вопросу о капитуляции перед рейхстагом, я сказал, что по долгу своему, на основании опыта и осведомленности своей, не советую уступать. В 1862 г., когда я вступил на свой пост, королевская власть была слаба; король грозил отречением, не имея возможности проводить свои взгляды. С тех пор в течение 28 лет королевская власть беспрерывно росла в силе и авторитете; предложенное Беттихером добровольное отступление в борьбе против социал-демократии -- начало спуска с вершин, в удобную, может быть, сейчас, но опасную в будущем равнину парламентаризма.
"Если Ваше Величество не придадите значения моему совету, не знаю, смогу ли остаться на своем посту".
После этого заявления государь сказал, отвернувшись от меня и обратившись к Беттихеру: "Это значит принуждать меня!" Я сам не разобрал этих слов, мне передал их после коллега, сидевший по левую сторону государя.