Уже по тому, какую позицию занял государь в 1889 г. по отношению к стачке горнорабочих, я опасался, что в этой области мы с ним не сойдемся. 14 января 1889 г., за два дня до этого, приняв депутацию бастовавших горнорабочих, он неожиданно явился на заседание Совета министров и заявил, что не согласен с моими мероприятиями по отношению к стачке. "Предприниматели и акционеры должны уступить, рабочие -- их подданные, о которых они должны заботиться; если промышленники-миллионеры не пожелают исполнить его волю, он отзовет свои войска; если после этого запылают виллы богачей-собственников и директоров и будут истоптаны их сады, они, вероятно, уступят". Мое замечание, что ведь и собственники такие же подданные, имеющие право на защиту своего государя, император пропустил мимо ушей и с волнением сказал, что если не будет добываться уголь, то бесполезен и наш флот; мы не можем мобилизовать войска, если недостаток угля остановит движение железных дорог; мы очутились бы в таком положении, что, будь он на месте русского самодержца, он немедленно объявил бы нам войну.
Идеалом Его Величества был в то время абсолютизм, опирающийся на популярность в народе. Его предки освободили от феодальной зависимости крестьян и бюргерство; возможна ли подобная же эмансипация рабочих за счет работодателей? Осуществится ли она сейчас в правовых формах, подобных законодательству о крестьянах и положению о городах, созданным полувековым законодательным трудом? Французские короли, заигрывая с сословиями в борьбе друг с другом, создали абсолютизм, который от Людовика XV до Людовика XVI стал принципом, но не прочным устоем государства. Неограниченность воли монарха была провозглашена Фридрихом Вильгельмом I; она покоилась не на добровольном и капризном желании народа, а на здоровом еще в то время монархическом духе всех сословий и на готовой к отпору в защиту ее военной и полицейской власти, не нуждавшихся ни в парламентах, ни в прессе, ни в избирательной системе. Фридрих Вильгельм I отправлял всякого, кто ему противодействовал, "на каторгу" или на виселицу (Слубут), а Фридрих II посадил Верховный суд в Шпандау. Современное государство лишено этого ultima ratio и на сочувственные клики масс оно не могло бы опереться даже в том случае, если бы его задачи были так же скромны, как во времена Фридриха Вильгельма I. В Дании королевская власть была установлена законом в 1665 г. и существовала долгое время; но тогда речь шла о сопротивлении ничтожному меньшинству дворянства, а не об экономическом бытии промышленных классов.
Взбунтовавшиеся рабочие стали, конечно, настойчивее в своих требованиях, когда узнали о расположении к себе высшей власти в государстве. Затем на помощь пришло трогательное согласие парламентских фракций и в деле мнимой охраны труда их усердное пресмыкание перед избирателями-рабочими. Я считал законодательство об охране труда вредным, источником будущих беспорядков, но все же не настолько важным, чтобы в 1889 г. поднимать перед государем вопрос об отставке министров.
Моя политическая совесть восставала против отставки, -- по причинам, которые лежали в области политики иностранной; в данный момент отставка была недопустима ни с точки зрения общеимперской, ни с точки зрения прусской политики. Доверие и авторитет, которые благодаря долголетней государственной деятельности я приобрел при иностранных и немецких дворах, я не мог передать никому другому; этой ценности в случае моего ухода должны были лишиться и страна, и династия. В долгие бессонные ночи я много беседовал со своей совестью об этом вопросе и пришел к убеждению, что выжидать -- долг моей чести и что инициативу отставки и даже ответственность за нее я на себя брать не должен, предоставляя и то и другое самому императору. Но я не хотел причинять ему затруднений. После заседания Коронного совета 24 января я решил добровольно удалиться со своего поста, на котором мои убеждения оказались несовместимыми с убеждениями государя, т.е. отказаться от Министерства торговли, в ведении которого находился рабочий вопрос.
Я считал возможным принять пассивное участие (tolerari posse) в развитии событий в указанной области, дать им пройти мимо себя, и всецело заняться политическими делами, главным образом иностранной политикой. Честный и вдумчивый слуга государя и монархии мог предвидеть, что рабочий вопрос тяжело разрешить, вопреки уверенности государя, что доброй воли его достаточно будет, чтобы успокоить требовательность рабочих, чтобы сделать их благодарными и послушными.
Я считал правильным и справедливым, чтобы граф Берлепш, который действовал без ведома ответственного в этом случае министра торговли и, вопреки моим убеждениям, в духе предписаний 1889 г., принял на себя министерскую ответственность за политику, в правильности которой он убедил императора. Благодаря этому государь получал возможность самостоятельно и беспрепятственно испробовать на деле свои благожелательные планы. Я созвал совещание министров, высказал свое мнение, встретил всеобщее согласие, и после доклада Его Величеству, 31 мая 1889 г. господин фон Берлепш был назначен министром торговли. Добавлю, что этот эксперимент, произведенный ввиду самостоятельности, проявленной обер-президентом фон Берлепшем в качестве непрошеного советчика монарха, обнаружил, что его энергия, интерес к делу и способности были тогда переоценены, так как оказались ниже на министерском посту.
Государь предпочитает иметь министрами людей второго сорта, и потому не министры, вопреки нормальному положению вещей, проявляют инициативу и дают советы монарху, а сами ждут и того и другого от Его Величества.
VI. ВЫСОЧАЙШИЕ УКАЗЫ
4 февраля 1890 г.
На заседании министров 26 января я еще раз развил мысль об опасности высочайших указов, но встретил со стороны Беттихера и Верди возражение, что отрицательный вотум министров вызовет неудовольствие императора. Мои коллеги обнаружили sacrificium intellectus перед монархом, мои заместитель и помощник поступили бесчестно со мной. Напрасно я убеждал их в том, что ответственные министры, которые, усматривая, что их суверен вступил на путь, опасный для государства, не говорят этого прямо, а изменяют конституцию, превращая императора в своего советника, что такие министры совершают государственную измену. Против этих соображений господин фон Беттихер, при одобрении военного министра, выдвигал все одну и ту же фразу, что мы должны сделать что-нибудь для удовлетворения императора. Так как прочие мои коллеги воздерживались от участия в дискуссии между мной и Беттихером, то я должен был отказаться от надежды добиться единодушного вотума против опасных для государства планов императора. Я рассчитывал, что Совет министров будет действовать так же, как и в былое время, когда дед императора вступил на опасный путь под влиянием дамских, масонских и прочих происков. В таких случаях министры умели действовать единодушно, забывая о своих разногласиях; старый правитель сдавался, когда видел, что нет голосов за него. Припоминаю только одно исключение. По принятии французским Национальным собранием Франкфуртского мирного договора 18 мая 1871 г., мы могли отозвать из Франции все наше войско, за исключением частей, необходимых для оккупации некоторых ее департаментов. Министры были согласны немедленно распустить все отряды, которые не должны были нести военной службы, и подготовить вступление расположенных в Берлине полков в ближайшее время, во всяком случае не позже мая. Но тут мы встретили упорное противодействие со стороны Его Величества. Как я узнал, императрица Августа хотела присутствовать при вступлении войск, но не прежде чем закончит курс лечения в Бадене. Император хотел исполнить желание своей супруги и, кроме того, видеть возвращение полков в полном боевом составе. Напрасно мы указывали ему на совещаниях, которые тянулись целые дни и происходили в то время в нижнем этаже дворца, на все возрастающие расходы, на состояние людей, так давно оторванных от семьи и дела, на крайнюю необходимость вернуть сельскому хозяйству рабочую силу. Император, который не мог раскрыть перед Советом министров истинных причин своей настойчивости, был подавлен нашими аргументами и тем не менее упорно настаивал на том, чтобы вступление войска было отложено до середины июня и чтобы войска сохранили свой боевой состав. Во время совещания слышно было, как кто-то грузно шагал взад и вперед этажом выше и как звенели и качались люстры. Когда закончилось последнее из этих безрезультатных совещаний, ко мне подошел Лауэр, лейб-медик императора, и предупредил, что опасаются самых тяжелых последствий для здоровья Его Величества, может быть, даже удара, если домашний мир не будет восстановлен. После этого сообщения Совет министров уступил: вступление армии состоялось лишь 16 июня, в присутствии Ее Величества.