Вильгельм R"
Не имея возможности вырвать с корнем личную инициативу высокой особы, я был доволен тем, что добился, до известной степени, sub repticie, его согласия на созыв Государственного совета и соседних правительств; но в расчете на эти факторы ошибся.
Полагая, что вопрос о хозяйственных интересах государства сыграет решающую роль в Государственном совете и на международной конференции, я переоценивал независимость этих людей и твердость их убеждений. В Государственном совете сервильный элемент был усилен назначением целого ряда неведомых личностей, частью из рабочего сословия, частью из среды берлинских промышленников. Они повторяли старые речи; не обошлось дело и без агитирующего священника. Все чиновники выжидательно молчали. Только Бааре, копевладелец Бохума, и Енке, доверенный Круппа из Эссена, осмелились подвергнуть осторожной критике намерения императора, но их запугали напоминанием о словах императора, частью действительно сказанных, частью выдуманных, и угрозами по адресу предпринимателей, и со страха, что император еще более разгневается и это вызовет новые угрозы против имущих и работодателей, они замолчали. Робость представителей умеренности наряду с уверенностью привычных народных ораторов, которых пригласил император, показали, что от совещания Государственного совета нельзя ожидать честного воздействия на императора.
Император повелел, чтобы заседания происходили в служебных покоях Беттихера, которому было поручено также приглашение представителей рабочего сословия. В качестве вице-президента Государственного совета я по собственному желанию присутствовал на первом четырехчасовом заседании Совета, не принимая участия в дискуссиях. Когда император приступил к голосованию вопросов, которые, по-видимому, формулировал Беттихер, я понял, что из 40 или 50 лиц со мной будут голосовать только Бааре и Енке. Так как, будучи министром, я не мог встать в открытую оппозицию императору, то я воздержался от голосования, объяснив, что находящиеся на посту министры не вправе голосовать в Государственном совете, предрешая таким образом свое голосование в Совете министров. Император повелел занести мое заявление в протокол.
От посещения последующих заседаний я воздержался, поняв из разговора с императором, что этим я исполняю его тайное желание.
Открывшаяся 15 марта международная конференция, упоминанием о которой я несколько забегаю вперед, точно так же не оправдала моих ожиданий. Я предложил созыв этой конференции, предполагая, что Его Величество в такой степени утвердился в мысли о полезности, справедливости и популярности своих начинаний, внушенных ему четырьмя интеллектуальными зачинщиками, что было бы бесполезно добиваться его согласия на приглашение других специалистов. Мне казалось, что этого можно было бы достигнуть на заседании блестящей, им же созванной, конференции и на публичных дебатах в Государственном совете.
Я рассчитывал при этом на честную оценку немецких предложений, по крайней мере со стороны англичан и французов, но я неправильно расценил при этом преобладающие свойства наших конкурентов. Я предполагал с их стороны больше честности и больше гуманности; я допускал, что они либо отвергнут утопическую часть предложений императора, как люди практики, или потребуют подобных же учреждений в других странах: этим достигалось бы равномерное в заинтересованных государствах улучшение положения рабочих и равномерное увеличение издержек производства. Первая альтернатива казалась мне более вероятной, вследствие трудности осуществления второго предположения и невозможности контроля над его проведением в жизнь. Но я не рассчитал, что наши представители смогут всецело подпасть под влияние фраз Жюля Симона и не найдут аргументов в пользу своего императора. Им оставалось сознание, что наши соседи поощряют, холят и оберегают наши иллюзии, когда они толкают наше законодательство к нанесению ущерба немецкой промышленности и рабочим. Они действовали по тому же принципу, что и все враждебные государственному порядку элементы, с которыми я целые десятилетия вел борьбу: в их задачи не входило удерживать императорское правительство от причинения своей родине вреда и убытков.
VII. КОЛЕБАНИЯ
Какие колебания происходили в настроении и намерениях императора в последние недели перед моей отставкой, я могу судить лишь с некоторой вероятностью по его поведению и по сведениям, дошедшим до меня позднее. Только о психологических процессах, происходивших во мне самом, могу я дать ретроспективный отчет на основании личных заметок, сделанных день за днем. Конечно, и император, и я подвергались попеременным влияниям, но представить эти процессы, протекавшие рядом, синоптически -- невозможно. В моем возрасте не приходится уже цепляться за свой пост; меня удерживал на нем только долг. Проявления большого доверия императора к Беттихеру, Верди, моим сотрудникам и к Берлепшу ставили передо мной вопрос, не следует ли совсем удалиться от дел или отказаться от некоторых должностей и как осуществить это, не повредив государственным интересам. В свои бессонные ночи я без всякой горечи обсуждал, не следует ли уклониться от предстоящей мне опасности и вправе ли я ее избегать. Я постоянно приходил к заключению, что поступил бы против велений совести, если бы отказался от борьбы, которую предвидел. Я считал психологически понятными желание и право императора не делить со мной славы грядущих лет, говорю это без всякой обиды. Освободиться от всякой ответственности, при моем отношении к императору и его делам, было очень заманчиво; но чувство чести подсказывало мне, что такая мысль есть робость перед борьбой и трудами на службе отечеству, есть малодушное отступление. Я опасался тогда, что предстоящий нам кризис наступит скорее. Я не предвидел, что наступление его будет отсрочено отказом правительства от закона против социалистов и уступками врагам государства всех категорий. Я думал и продолжаю думать, что чем позже наступит кризис, тем опаснее он будет. Я считал императора более боевой натурой, чем он был или стал под чужими влияниями, и полагал своим долгом оставаться рядом с ним, чтобы умерять его пыл или в случае надобности вступить за него в борьбу.
Когда в первой половине февраля усилилось мое впечатление, что император, веря в возможность примирительной политики, желает разрешать социальные вопросы без меня и в духе большей уступчивости, чем было предложено мной, я решил внести ясность в этот вопрос. На докладе 8 февраля я сказал: "Опасаюсь, что я стою на дороге Его Величества". Император молчал и, следовательно, подтвердил. Тогда я стал a I'amiable развивать свой план: сперва я откажусь от своих прусских должностей, сохранив только предназначенную мне моими противниками еще 10 лет тому назад "стариковскую часть" иностранного ведомства, и таким образом использую еще в интересах императора и государства приобретенный мной в Германии и за границей капитал опытности и доверия. Его Величество сочувственно кивал головой и под конец с живостью спросил: "А военные кредиты вы проведете еще в рейхстаге?" Я ответил, хотя и не знал испрашиваемой суммы, что буду охотно содействовать их проведению. Вопрос о социалистах был для меня важнее, чем военный, так как мы были достаточно сильны вплоть до артиллерии и офицеров. Верди был назначен без моего ведома: между нами в 1870 г. была размолвка, и я относился к нему как к muchard'y императора в Совете министров. Его назначение было уже шахматным ходом императора против меня, и я не считал своей обязанностью бороться в первую очередь за широкие планы, которые nomine короля или Верди провозглашались "не терпящими отлагательства". Испрашиваемые 117 миллионов вызывали прежде всего на бой министра финансов, затем союзные правительства и, наконец, рейхстаг. Для меня, ведущего арьергардный бой, вопрос о социалистах был важнее, чем проект, внесенный Верди, и даже по существу это было так.