VIII. МОЯ ОТСТАВКА
14 марта, утром, я запросил, могу ли прибыть на следующий день для личного доклада, но не получил ответа. Я хотел доложить императору о беседе, которую 12 марта имел с Виндтгорстом, а также некоторые донесения, поступившие из России. 15 марта, в 9 часов, меня разбудили сообщением, что Его Величество повелел мне сделать в 9 1/2 часов доклад в "иностранном ведомстве"; так, по установившейся привычке, именовалась служебная квартира моего сына. Мы приняли там императора. На мое замечание, что я чуть было не опоздал, так как всего 25 минут тому назад был разбужен приказом Его Величества, император сказал: "Так... А я отдал распоряжение еще вчера после обеда". Впоследствии выяснилось, что он распорядился о докладе только после 10 часов вечера, когда из дворца, по общему правилу, разноски почты не бывает. Я приступил к докладу: "Могу сообщить Вашему Величеству, что Виндтгорст снялся с места и посетил меня". Император крикнул: "Вы, конечно, выставили его за дверь?" Мой сын тотчас же оставил комнату, а я ответил, что Виндтгорста я принял, как принял бы всякого другого депутата, с поведением которого я мог бы примириться, и что по долгу министра я обязан так поступать по отношению к каждому депутату, обратившемуся ко мне. Император заявил, что я должен был предварительно испросить его разрешения. Я возразил, настаивая на своем праве принимать посетителей у себя на дому по собственному усмотрению, тем более когда у меня имеются для этого свои основания или когда прием их составляет мою служебную обязанность. Император продолжал отстаивать свою претензию, добавив, что ему известно, что визит Виндтгорста состоялся при содействии банкира Блейхредера: "Евреи и. иезуиты всегда друг за друга". Я ответил, что я польщен такой точной осведомленностью императора о моих домашних делах; верно, что Виндгорст искал содействия Блейхредера, но, по всей вероятности, для каких-нибудь других целей, так как он знал, что каждый депутат имеет во всякое время доступ ко мне. Избрание посредника исходило от Виндтгорста, а не от меня, а потому меня нисколько не касается. При новом соотношении сил в рейхстаге мне было важно знать боевой план вожака сильнейшей фракции, и я обрадовался его неожиданному посещению. В беседе с Виндтгорстом я установил, что он намерен выставить невозможные требования (status quo ante 1870). Узнать его намерения составляло мой служебный долг. Если Его Величество предполагает поставить мне это в вину, то Его Величеству пришлось бы запретить начальнику Генерального штаба производить во время войны рекогносцировку врага. Я лично не могу подчиниться такому мелочному надзору в своем домашнем поведении. Император ответил не допускающим возражения вопросом: "Даже если так угодно вашему монарху?" Я настаивал на своем.
О планах Виндтгорста император не спрашивал меня, а начал со следующего: "Мои министры перестали являться ко мне с докладами; мне передали, что вы запретили им делать доклады без вашего разрешения или не в вашем присутствии; вы ссылаетесь при этом на какой-то старый, пожелтевший приказ, который уже давно всеми забыт".
Я объяснил, что это не так. Приказ от 8 сентября 1852 г. действует со дня нашей конституционной жизни и обязателен для каждого министра-президента; он требует, чтобы обо всех важных, принципиально новых законодательных предположениях до испрошения высочайшего решения ставился в известность министр-президент, иначе он не может нести на себе общей ответственности; где есть министр-президент, там имеют силу и постановления этого приказа. Император утверждал, что такой приказ ограничивает его прерогативы и что он требует его отмены. Я напомнил Его Величеству, что три его предшественника правили, соблюдая этот приказ. С 1862 г. ни разу не встретилось необходимости апеллировать к приказу, так как он беспрекословно соблюдался всеми. Мне пришлось напомнить о приказе для того, чтобы поддержать свой авторитет пред министрами. Право министров делать доклад Его Величеству этим приказом не ограничивается, он обязывает их только уведомлять премьер-министра, когда на благоусмотрение Его Величества вносятся новые предположения общего значения; благодаря этому он получает возможность в важных, по его мнению, случаях излагать свои взгляды, если они не совпадают с предположениями министров. Государь может всегда решать по своему усмотрению. При Фридрихе Вильгельме IV не раз случалось, что король принимал решение, противоречившее мнению его премьер-министра.
Затем, представляя полученные из России депеши, я затронул вопрос о визите в Россию, который Его Величество назначил на лето. Я вновь изложил свои возражения и подкрепил их ссылкой на секретные донесения из Петербурга, присланные графом Гатцфельдом из Лондона; они заключали в себе неблагоприятный отзыв, данный будто бы царем о Его Величестве и о посещении Его Величеством царя. Император потребовал, чтобы я прочел ему это донесение, оно было у меня в руках. Я объяснил, что не могу на это решиться, так как буквальное содержание донесения оскорбительно для Его Величества. Император взял рукопись из моих рук, прочел ее и, действительно, почувствовал себя оскорбленным выражениями, приписанными царю.
Отзыв, приписанный императору Александру III мнимыми очевидцами относительно впечатления, которое произвел на него его кузен в Петергофе, был, действительно, до того безотраден, что я колебался, докладывать ли мне Его Величеству обо всей этой переписке. Кроме того, я не был убежден, что источники и донесения графа Гатцфельда заслуживают доверия.
Подложные донесения из Парижа, подсунутые в 1887 г. Александру III и затем успешно мной опровергнутые, давали мне повод подозревать, что и в данном случае мы имеем дело с подобной же попыткой воздействовать на нашего монарха посредством ложных сообщений, восстановить его против русского императора, в спорных английских вопросах сделать врагом России, и таким образом прямо или косвенно союзником Англии. Правда, мы не живем уже в те времена, когда едкое остроумие Фридриха Великого превращало императрицу Елизавету или мадам де Помпадур, то есть тогдашнюю Францию, во врагов Пруссии. Тем не менее я не мог заставить себя прочитать или сообщить своему монарху выражения русского царя. С другой стороны, я должен был принять во внимание, что император был охвачен уже недоверием, не скрываю ли я важных депеш от него, и он мог справиться об этом, не ограничившись непосредственным обращением ко мне. Император не всегда относится к своим министрам с таким доверием, как к их подчиненным. Граф Гатцфельд, как полезный и послушный дипломат, пользовался в некоторых случаях большим доверием, чем его начальник. Легко могло случиться, что при встрече в Берлине или Лондоне с Его Величеством он спросил бы, были ли доложены императору эти сенсационные и важные сообщения и какое впечатление они на него произвели; и если бы потом обнаружилось, что я просто приложил их к делу (мне это было бы приятнее всего), то император мысленно или на словах упрекнул бы меня в том, что я в интересах России утаиваю от него дипломатическую переписку, как сделал он днем позже по поводу военных отчетов одного консула. Кроме того, мое намерение отговорить императора от вторичной поездки в Россию не допускало полного умолчания о донесениях Гатцфельда. Я надеялся, что император примирится с моим решительным отказом сообщить ему содержание этого донесения, как, несомненно, поступил бы его отец и дед; я ограничился поэтому составлением копии этих донесений и указанием, что, судя по ним, визит императора царю нежелателен и что отказом от визита он будет только доволен. Содержание самих донесений, которые император прочитал по своему собственному желанию, несомненно, сильно огорчило его и, конечно, могло огорчить.
Он поднялся и холодно протянул мне руку, в которой держал шлем. Я проводил его до подъезда. Готовясь сесть в экипаж, он снова взбежал по лестнице и горячо потряс мою руку.
Все поведение императора по отношению ко мне могло до сих пор производить впечатление, что он сознательно делает мою службу все более тягостной и наносит мне все больше обид, чтобы вынудить меня уйти; но мне кажется, что оскорбление, которое совершенно справедливо почувствовал император в донесениях Гатцфельда, воодушевило его к еще более враждебной тактике против меня. Я готов допустить, что перемена в обращении и в отношениях императора ко мне не имела той цели, которую подсказывали мне, а именно -- установить, как долго выдержат мои нервы, но по монархическим традициям издавна установлено возмещать за огорчение, причиненное государю какой-нибудь вестью, прежде всего ее посланцам и передатчикам. История древнего и Нового времени дает достаточно примеров, когда вестники становились жертвами королевского гнева за содержание послания, которого они не составляли.
Во время доклада император заявил прямо, что хочет во всяком случае избежать роспуска рейхстага, и потому уменьшит военные кредиты настолько, чтобы они собрали верное большинство. От своей аудиенции и своего доклада у императора я вынес впечатление, что Его Величество хочет отделаться от меня, что он переменил свое намерение провести вместе со мной первые заседания рейхстага и объявить о моей отставке не раньше лета, когда выяснится, надо ли распускать рейхстаг или нет. Я думаю, что император не хотел нарушать состоявшегося между нами 25 февраля quasi-соглашения, но пытался немилостивым обращением со мной добиться от меня прошения об отставке. Однако я не позволял себе отступить от принятого решения, и личное самолюбие подчинял служебным интересам.