По окончании доклада я спросил Его Величество, настаивает ли он на отмене приказа 1852 г., на который опирается авторитет министра-президента. Ответом было краткое "Да". Я тем не менее не подал немедленно в отставку, но решил это повеление отложить, как говорится, в долгий ящик и ждать, последует ли напоминание, а затем потребовать письменного распоряжения и доложить его в Государственном министерстве. Таким образом, я еще и тогда держался убеждения, что инициативу своей отставки и ответственность за нее я не должен брать на себя.

На следующий день, когда у меня на обеде присутствовали английские делегаты конференции, ко мне явился начальник Военного кабинета генерал Ганке для совместного обсуждения требования императора об отмене приказа 1852 г. Я заявил, что, по изложенным уже мной причинам делового характера, это невозможно. Министр-президент не мог бы руководить общей политикой без предоставленных ему этим приказом прав; если Его Величество желает отменить этот приказ, он должен то же самое сделать со званием президента Государственного министерства, против чего я не возражаю. Генерал Ганке покинул меня, заявив, что вопрос, вероятно, уладится, и принял посредничество на себя (приказ остался неотмененным и после моей отставки). Из этой речи можно заключить, что и в настоящее время не последовало отмены приказа 1852 г. о правах министра-президента, который сыграл такую решающую роль в вопросе о моей отставке, иначе министр-президент граф Эйленбург не мог бы осуществлять те задачи, которые он поставил себе в вышеозначенных словах, встретивших общее сочувствие палаты депутатов.

Утром 17 марта Ганке пришел снова и с сожалением сообщил, что Его Величество настаивает на отмене приказа и что после отчета, сделанного ему Ганке относительно наших вчерашних переговоров, он ожидает, что я немедленно подам в отставку и для этого должен явиться во дворец лично после обеда. Я ответил, что чувствую себя нездоровым и что напишу.

В то же утро принесли от Его Величества обратно целый ряд донесений, среди них несколько от одного консула из России: к нему была приложена и, следовательно, прочитана всеми подведомственными мне отделениями собственноручная записка императора следующего содержания:

"Из донесения совершенно ясно следует, что русские выступили в полной боевой готовности в поход, чтобы начать военные действия, -- и мне приходится пожалеть, что я так редко получал донесения: я уже давно обратил бы внимание на грозную опасность. Пора предупредить австрийцев и принять какие-нибудь меры. При таких обстоятельствах не может быть речи о моей поездке в Красное. Донесения превосходны.

В."

А в действительности дело обстояло так. Помянутый консул, который редко имел верную оказию для секретных сношений, вдруг прислал четырнадцать более или менее объемистых донесений, в общем составивших свыше ста страниц, причем наиболее старый отчет имел несколько месяцев от роду, и, следовательно, содержание его, надо полагать, не было новостью для нашего Генерального штаба. Для донесений военного характера существовала такая практика: не настолько важные и срочные донесения, чтобы требовалось немедленное представление их иностранным ведомством императору, направлялись в пакетах с двойным адресом: 1) военному министру, 2) начальнику Генерального штаба, для ознакомления с просьбой возвратить. Уже дело Генерального штаба было отделить новое от известного, важное от неважного и направить через Военный кабинет для сведения Его Величества. В данном случае я представил непосредственно императору четыре донесения смешанного, военного и политического содержания, шесть, касавшихся исключительно военных дел, отправил по двойному адресу, как указано выше, и четыре остальных передал соответственному советнику для доклада мне, чтобы выяснить, содержат ли они что-нибудь важное, требующее решения свыше. Император, игнорируя установленный и единственно правильный порядок делопроизводства, по-видимому, решил, что донесения, посланные мной в Генеральный штаб, я хотел от него скрыть. Но, если бы я хотел утаить что-нибудь от императора, я, пожалуй, не доверил бы бесчестную утайку документов Генеральному штабу, не все руководители которого были моими друзьями, и, конечно, не военному министру Верди.

Итак, только из-за того, что какой-то консул доносил, по своим собственным наблюдениям, о военных событиях, имевших место 3 месяца тому назад, и между прочим об известном Генеральному штабу перемещении сотни казаков к австрийской границе, надлежало встревожить Австрию, угрожать России, готовить войну и отказаться от визита, объявленного императором по своей собственной инициативе; а из-за того, что донесение консула поступило с запозданием, мне бросали implicite обвинение в государственной измене, в утайке актов для сокрытия грозящей извне опасности. В составленном мной немедленно же докладе я сообщил, что все донесения, которые не представлены иностранным ведомством непосредственно императору, были направлены без задержки военному министру и в Генеральный штаб. После отправки доклада я созвал вечером заседание министров (мой доклад через несколько дней вернулся обратно в иностранное ведомство с той же припиской императора -- значит, тяжелое обвинение не было взято обратно).

Я должен признать игрой случая, а история, может быть, назовет это роковым, что утром того же дня прибывший ночью из Петербурга посол граф Павел Шувалов посетил меня и сделал заявление, что он уполномочен вступить с Германией в некоторые договорные отношения. Эти переговоры рушились, как только я перестал быть имперским канцлером.

Для своего доклада на заседании министров я составил следующий проект: