Вильгельм I, его сын и их предки обладали чувством верности в высокой степени, и она является основой привязанности прусского народа к своим монархам. Психологически это понятно, так как односторонняя любовь не может жить долго в людской душе. Что касается Вильгельма II, то я не могу отделаться от впечатления такой односторонней любви.

Чувство, которое является самой прочной основой военного строя прусской армии, чувство, что ни солдат офицера, ни офицер солдата никогда не покинут, чувство, которое Вильгельм I проявлял к своим слугам даже свыше меры, -- не обнаруживается в такой сильной степени у молодого государя. Больше, чем его предшественники, требуя к себе безусловной преданности, доверия и непоколебимой верности, он до сих пор не обнаружил, однако, того же доверия и верности к другим. Легкость, с которой он устраняет от себя -- притом без объяснения причин -- испытанных слуг, даже недавних личных друзей, не способствует, а ослабляет дух доверия, который в ряде поколений воодушевлял слуг короля. Как только дух Гогенцоллернов подпал под влияние кобургско-английских понятий, исчезло невесомое, которое трудно возместить. Вильгельм I защищал и покрывал своих слуг, когда, их постигало несчастье или они попадали в беду, часто, может быть, даже свыше меры, и потому он имел слуг, которые свыше меры были привязаны к нему. Его теплая, сердечная благожелательность к другим вообще была непоколебима, если к ней присоединялась благодарность за оказанные услуги. Он никогда не считал свою волю единственным мерилом и никогда не оскорблял равнодушно других. Он обращался с подчиненными постоянно как благосклонный повелитель и своим обращением смягчал размолвки, возникавшие на служебной почве. Наговаривания или клеветы, если и достигали его слуха, встречаясь с его благородным прямодушием, отскакивали назад; карьеристы, единственная заслуга которых бесстыдная лесть, не имели у Вильгельма I шансов на успех. Для подпольных влияний и натравливания против своих слуг он не был доступен, даже если они исходили от близких ему высокостоящих особ, и если он решался обсудить сообщенное, то делал это в открытой беседе с соответственным лицом, а не за его спиной.

Если он был другого мнения, чем я, он спорил со мной. Если мне не удавалось убедить его, то я подчинялся ему, когда было можно, а если было нельзя, то откладывал вопрос или снимал его с очереди. Моя независимость в руководстве политикой была честно преувеличена друзьями и намеренно противниками, потому что от планов, которым долго и по личным убеждениям противился король, я сам отказывался, не доводя до конфликтов.

Я ставил в счет лишь достижимое, и до Strike с моей стороны доходило только в случаях, подобных истории с имперским колоколом, когда императрица задела мое личное чувство чести, или в случаях, подобных истории с Узедомом, когда сказались масонские влияния: я не придворный льстец и не масон.

Император обнаруживает стремление уступками врагам сделать излишней поддержку друзей. Его дед, приняв на себя регентство, сделал точно так же попытку удовлетворить всех своих подданных, не лишаясь их повиновения, предполагая этим обеспечить спокойствие в стране; но после четырехлетнего опыта он признал, что и его советники, и его супруга ошибались, когда предполагали, что противников монархии можно путем уступок превратить в ее друзей и опору. В 1862 г. он предпочитал отречься от власти, чем дальше уступать парламентаризму, и, опираясь на скрытые, но в сущности более сильные элементы, принял бой.

Свое примирение с врагами, не всегда сулящее успехи в этом христианском, но все же реальном мире, император начал с социал-демократии. Эта первая ошибка, проявившаяся в отношении его к стачке 1889 г., повлекла за собой повышенную требовательность социал-демократов и новое недовольство монарха, когда выяснилось, что и при новом режиме, как и при старом, самые лучшие намерения монарха бессильны изменить природу вещей и человеческую натуру.

Император оказался без руководства среди людских страстей и вожделений; он потерял прежнее доверие к суждениям и опыту других вследствие интриг. Не только непризнанные советчики, как Гинцпетер, Берлепш, Гейден, Дуглас и другие заматерелые льстецы, но и усердные генералы и адъютанты, коллеги мои, которые должны были помогать мне, как Беттихер, не имевший никакой другой задачи, как поддерживать меня, даже отдельные мои советники, которые, подобно президенту фон Берлепшу, охотно и тайно сносились с императором, когда он выспрашивал их за моей спиной, -- все они внушали Его Величеству преуменьшенное представление о трудностях управления. Возможно, что он в конце концов так же разочаруется в социал-демократии, как его дед в 1862 г. в прогрессивной партии.

Эта политика уступок, вернее -- политика прислуживания, стала применяться и к партии центра, к Виндгорсту, к тому самому Виндтгорсту, мой разговор с которым послужил императору не так давно одним из поводов для разрыва со мной и которого с момента моей отставки он же окружил официальным почитанием, завершившимся после его смерти апофеозом. Виндтгорст -- "прусский чудотворец"! Но надо опасаться, чтобы эта верная опора монархии не зашаталась именно тогда, когда в ней окажется нужда. Прусская монархия и евангелическая империя так же удовлетворят своих новых союзников, партию центра и орден иезуитов, как и социалистов. В минуты опасности и нужды повторятся те же события, какие имели место, когда немецкий орден Пруссии оказался во власти наемников, требовавших своей награды. Склонность императора принимать на службу короны антимонархические и даже антипрусские элементы, как, например, поляков, отпугивает от него партии и фракции, которые принципиально верны монархическим традициям. Требуя беспрекословного повиновения, император постоянно угрожает тем, что еще больше подастся влево, что поставит у кормила правления социалистов, крипто-республиканцев, свободомыслящую партию, ультрамонтанов, вызовет весь свой Ахеронт, который, кстати сказать, заключается в том, что он волочится за непримиримыми врагами и таким образом расшатывает настоящие устои монархической власти. Они опасаются, "как бы не стало еще хуже", и император им представляется капитаном корабля, поведение которого уже тревожит команду, и который, несмотря на это, раскуривает сигару, сидя на пороховой бочке.

По отношению к иностранным государствам -- дружественным, враждебным, колеблющимся, он зашел в своих любезностях так далеко, что заставляет их усомниться, можем ли мы полагаться на свою собственную боевую мощь. Дело в том, что ни в иностранном ведомстве, ни при дворе не было лица, знакомого с психологией международного положения настолько, чтобы правильно оценить последствия такой политики: ни император, ни Каприви, ни Маршалл не были подготовлены к этому своей прошлой деятельностью. Подпись короля, независимо от ее значения для государства, удовлетворяла чувству политической чести этих советников короны.

Попытка привлечь любовь французов (Мейсонье), на заднем фоне которой дремала надежда посетить Париж, перевалить через пограничную стену Вогез, сделала французов наглее, а штатгальтера робче. Визит, нанесенный русскому монарху в 1889 г., оставил неприятное впечатление, тем не менее его повторили в 1890 г., и последствия оказались еще безотраднее. Неправильно, мне кажется, и поведение по отношению к Англии и Австрии. Вместо того, чтобы вселять в них убеждение, что в крайнем случае мы и без них обойдемся, к ним применяют систему чаевых подачек, тягостных для нас; эта система внушает им подозрения, что мы бессильны, между тем как и Австрия, и Англия больше нуждаются в нашей помощи, чем мы в них. Англия, которая испытывает недостаток в сухопутных силах, могла бы в случае угрозы со стороны Франции или России, в Индии и на Востоке, найти в Германии защиту против каждой из этих опасностей. Если же у нас придают дружбе с Англией больше значения, чем в Англии -- нашей, то тем самым поощряют Англию к переоценке своих сил и создают впечатление, что для нас достаточно чести идти в огонь ради английских интересов. Еще непонятнее та излишняя предупредительность, с которой мы относимся к Австрии: непонятно, зачем потребовалось при свидании в Силезии укрепить наш, и без того прочный, оборонительный союз обещанием экономических уступок.