Разговоры о том, что слияние экономических интересов обоих государств, а в сущности покровительство австрийским в ущерб германским, является необходимым следствием нашей политической близости, велись с Веной в течение 10 лет и принимали самые различные формы; я не отклонял резко лежащих в основе их притязаний, но и ни в чем не уступал Австрии; я просто вежливо и любезно избегал этих разговоров, и, наконец, их признали в Вене безнадежными и отказались от них совершенно. Но в Ронштоке, на свидании обоих монархов, это требование было так искусно выдвинуто австрийцами, что у Его Величества заговорило естественное желание быть приятным своему гостю, за чем следовали обещания, которые и были utiliter акцептированы Францем Иосифом. При последующих переговорах министров точно так же сказалось превосходство австрийской деловой оборотливости над нашими новичками и фритредерами. Конечно, по вопросам стратегическим мой друг и коллега Кальноки не мог сравниться с моим преемником, но на поле хозяйственной дипломатии он был сильнее последнего, хотя и не был специалистом.

Перемена в личных отношениях императора Александра III к Вильгельму II оказала вначале влияние на последнего, которое вызвало серьезные опасения.

В марте 1884 г. принц Вильгельм был послан своим отцом в Россию, чтобы поздравить наследника русского престола с днем совершеннолетия. Близкое родство, уважение, которое Александр III питал к своему двоюродному деду, обеспечивали ему благосклонный прием и исключительное обхождение, к которому он в то время, в кругу своей семьи, не привык; предупрежденный дедом, он вел себя осторожно и сдержанно; впечатление с той и другой стороны было благоприятное. Летом 1886 г. принц снова отправился в Россию, чтобы в Брест-Литовске приветствовать императора, который производил смотр войскам в польских губерниях. Здесь он был встречен еще радушнее, чем в первый раз: он выражал мнения, которые были приятны императору, -- в то время произошел разрыв между последним и князем Александром Болгарским, и в Константинополе шла напряженная борьба между русским и английским влияниями. Принц в ранней юности был настроен против Англии, предубежден против всего английского, недоволен королевой Викторией и не хотел ничего слышать о браке сестры с Баттенбергом. Потсдамские офицеры рассказывали о вызывающих англофобских выступлениях принца. Было естественно, что в разговоре на политические темы, в который втянул его император, он стал высказываться совершенно в духе последнего. Но, может быть, зашел дальше, чем мог рассчитывать царь. Таким образом, впечатление, что он завоевал полное доверие Александра III, не было, пожалуй, совершенно правильным.

Желая использовать в политических интересах свои отношения к царю, который в ноябре 1887 г., возвращаясь из Копенгагена, проезжал через Берлин, он ночью поехал к нему на встречу в Виттенберг. Император уже спал, и принц увидел его только перед самым прибытием в Берлин, притом в присутствии свиты. После обеда во дворце, спускаясь с одним лицом по лестнице, он сказал, что ему не удалось переговорить с русским императором. Сдержанность гостя по отношению к нему объяснялась если не прежними его наблюдениями над принцем, то тем, что в Копенгагене он узнал, какого мнения держится английская королевская семья относительно внука королевы. Естественно, что холодность императора расстроила принца Вильгельма; это заметили окружающие и непрошеные советники из воинствующих, считавших войну с Россией неизбежной -- и старались его настроение подогреть и использовать. Генеральным штабом до такой степени владела эта мысль, что генерал-квартирмейстер граф Вальдерзее стал обсуждать вопрос о войне с австрийским послом Сечени. Последний донес об этом в Вену, и скоро после этого, русский император спросил германского посланника фон Швейница: "Почему вы натравляете Австрию против меня?" Какими средствами действовали на принца Вильгельма, можно усмотреть из письма его ко мне от 10 марта 1887 г., когда он стал уже кронпринцем; содержание этого письма я приписываю возраставшему влиянию графа Вальдерзее, который считал момент благоприятным для войны, а следовательно, и для усиления воздействия Генерального штаба на имперскую политику.

"Берлин, 10 марта 1888 г.

Ваша светлость!

Письмо от 9-го с. м. прочел я с большим интересом; из содержания его я должен усмотреть, что ваша светлость придаете чрезмерное значение моим заметкам на полях венского доклада от 28 апреля и вследствие этого приходите к выводу, что я стал противником нынешней мирной и выжидательной политики, которой ваша светлость руководите с такой мудростью и осторожностью и, надо надеяться, еще долго будете руководить на благо отечества. Эту политику я неоднократно защищал, -- Петербург, Брест-Литовск, -- и во всех решительных вопросах я, как Вы знаете, всегда становился на сторону вашей светлости. Какие же обстоятельства заставили меня переменить образ мыслей? Сделанные мной заметки на полях доклада, в которых ваша светлость признаете призыв к изменению нашей прежней политики, имеют своей целью указать, что в вопросе о необходимости и полезности войны политические и военные взгляды между собой разошлись и что последние сами по себе имеют известное право на существование. Я полагал, что такое указание не будет бесполезно для вашей светлости, но не подозревал, что оно будет истолковано как желание подчинить политические задачи чисто военным целям.

Чтобы не подвергаться в будущем неправильным толкованиям и частью ввиду признания мной убедительности приведенных вашей светлостью доводов, я отныне отказываюсь от всяких заметок на полях политических донесений, но оставляю за собой право доводить о своих взглядах до сведения вашей светлости иными путями со всей прямотой и откровенностью.

Ввиду важности затронутых вашей светлостью вопросов я вынужден подробнее остановиться на них.

Я всецело держусь мнения вашей светлости, что даже при счастливом ходе войны с Россией нам не удастся окончательно уничтожить ее боевые силы; но я полагаю, что в случае несчастной для нас войны эта страна, вследствие внутренних политических неурядиц, окажется более бессильной, чем всякое другое европейское государство, включая Францию. Я вспоминаю, что после Крымской войны Россия целых двадцать лет не могла оправиться и только в 1877 г. настолько окрепла, что смогла выступить.