Боевые силы Франции в 1871 г. не были в достаточной степени уничтожены, так как на глазах и, пожалуй, при содействии победоносного противника создавалась и формировалась новая армия для подавления Коммуны и для спасения страны от окончательной гибели; крепости Парижа, находившиеся в руках победителя, не были снесены, даже не деформированы; флот был сохранен Франции, не уничтоженной, а только политически униженной. Эти факты до очевидности доказывают, что мы были далеки от действительного уничтожения врага, что мы сохранили ему основу для тех грозных боевых сил на воде и суше, которыми сейчас располагает республика. С военной точки зрения это было неправильно, с политической -- вполне соответствовало положению вещей в Европе и, следовательно, для данного момента было разумно.
Чем больше крепла республика, тем большую готовность проявляла Россия -- вопреки самому лояльному отношению и намерению со стороны царя лично -- воспользоваться удобным моментом, чтобы вступить в союз с Францией и напасть на Германию как на оплот монархизма.
С этой целью оба народа систематически увеличивают свои боевые силы на важнейших границах, причем никто их к тому не вызывает, и никаких объяснений для своих действий они привести не могут.
По этим основаниям руководимая вашей светлостью мудрая политика моего в Бозе почившего деда заключила союзы, которые послужили нам защитой от нападений со стороны нашего прирожденного врага с Запада. Эта же политика сумела и русских властителей склонить на нашу сторону. Ее влияние будет действовать на них до тех пор, пока нынешний царь будет иметь реальную силу для осуществления своей воли; лишится он этой силы, -- многие признаки этого имеются, -- и тогда Россия уже не расстанется с нашим прирожденным врагом, и они поведут войну сообща, когда признают свои боевые силы достаточными, чтобы безнаказанно уничтожить нас.
При таких обстоятельствах ценность наших союзников растет; приковать их к себе, не давая значительного влияния на наши дела, будет и останется великой, допускаю даже, трудной задачей осторожной германской политики. Надо иметь в виду, что часть этих союзников романского происхождения и что их правительственный механизм не такой абсолютной прочности, как наш. Поэтому рассчитывать на длительный союз с нами вряд ли можно, и, следовательно, война оборонительная или наступательная, в которой они должны оказать нам помощь, пусть будет раньше, чем позже.
Наши враги сделают немало попыток, чтобы отвратить от нас союзников; каждая ошибка с нашей стороны, каждый промах германской политики будет содействовать этим попыткам. К такого рода ошибкам я отношу покровительство Баттенбергу. Австрия усмотрела бы в них нарушение ее специальных интересов, а Россия испытала бы удовольствие от разрыва Германии с ее лучшим союзником и поняла бы, что война из-за Баттенберга не была бы для Германии популярной войной и была бы совершенно лишена столь необходимого furor teutonicus.
Россия с легкостью создала бы тогда повод для войны, но общественное мнение, конечно, указывало бы на Германию как на ее инициатора. Допускаю, что таким образом ускорили бы опасность войны, но какой ценой? Я совершенно чужд намерения добиваться войны. Так как война против запада имеется постоянно в виду, и в этом направлении сделаны уже приготовления, и так как эта война во всех отношениях сулит больше преимуществ, чем на Востоке, что отмечает и ваша светлость, то военные власти были бы особенно признательны той политике, которая в состоянии действительно обеспечить ведение войны на Западе, как только она будет признана неизбежной.
Но я точно так же держусь того мнения, что если мы начнем войну на восточной границе, то будем иметь ее с обеих сторон; Франция только в том случае не выступит, если будет переживать глубокий внутренний кризис, или если там произойдут какие-нибудь военные осложнения, какие имели, по-видимому, место прошлой осенью (неудача с мелинитовыми орудиями и негодность ружья и т.д.). Однако нельзя с абсолютной уверенностью предвидеть, что в случае войны с Францией Россия ео ipso будет держаться пассивно по отношению к нам.
Во всякое время, а особенно при обстоятельствах, какие существовали прошлой осенью, долг главного Генерального штаба зорко следить за военным положением страны и наших соседей и заботливо взвешивать преимущества и невыгоды, которые могут представить военные условия. Исходя из того, что не направление политики, а подчиненные ей военные мероприятия должны соответствовать политическим задачам момента, глава Генерального штаба должен доводить до сведения руководителя политики со всей прямотой и стойкостью военную точку зрения. По моему мнению, этим способом оказывается помощь даже самой миролюбивой политике.
В таком смысле следовало бы истолковать мои одиозные заметки на полях доклада от 28 апреля; они должны были отметить и обязанность Германии вести миролюбивую политику, и право военных авторитетов в Германии и Австрии обратить внимание на благоприятные военные условия, какие осенью представлялись для военных действий обоих государств.