Несмотря на мои marginalia, вызвавшие такое волнение, я все же убежден, что ваша светлость, в случае перемены правления, будете со спокойной совестью и твердостью направлять, как и теперь, мирный ход немецкой политики.
В. кронпринц Германской империи и Пруссии"
15 июня 1888 г. кронпринц стал императором. Ровно неделю спустя я получил косвенные известия об одном высочайшем заявлении, которое сводилось к тому, что император чрезвычайно неприятно удивлен различными статьями германских газет. Главным образом его недовольство относилось к вечернему изданию "Berliner Tageblatt" от 20 июня и к статьям "Berliner Zeitung" и "Berliner Presse" от 21 июня, которые уверяли, что между Его Величеством и имперским канцлером возникла размолвка из-за графа Вальдерзее, т.е. что в правящих кругах существуют или намечаются трения, какие служили предметом публичного обсуждения при императоре Фридрихе. Его Величество опасался, что заграничная пресса станет эти статьи комментировать, и потому настаивал, чтобы правительственная печать изложила действительное положение вещей и дала отпор указанным нападкам: император остается при тех же взглядах, какие развивал еще в мае; несмотря на все свое уважение к графу Вальдерзее, он не предоставит ему влияния на внешнюю политику; в его царствование не будет придворной камарильи; наоборот, он убежден, что среди людей, которые пользуются его доверием и которые ему служат, нет деления на партии, все следуют по пути, который он избрал для осуществления намеченной им цели.
С 19 по 24 июля император был в Петергофе. Впечатление, которое он произвел, только впоследствии стало мне вполне известно. Что он свое личное неудовольствие перенес на политику, стало заметно лишь в июне следующего года, когда он находился в Петергофе, притом из двух обстоятельств.
Граф Филипп Эйленбург, посол в Ольденбурге, пользовался особой милостью Его Величества за салонные таланты и часто призывался ко двору. Он поведал моему сыну, что император считает мою политику слишком "русофильской" и потому не сможет ли мой сын или я, путем каких-нибудь уступок, или какими-нибудь объяснениями рассеять недовольство Его Величества. Мой сын спросил, что значит "русофильская" политика. Он просил указать, какие шаги признаются слишком русофильскими, т.е. невыгодными для наших интересов. Наша внешняя политика представляет из себя хорошо продуманное и заботливо рассчитанное целое, которого не могут оценить ни аматеры политики, ни милитаристы, нашептывающие императору. Если Его Величество не доверяет нам и поддается интриганам, то пусть отпустит нас с Богом. Он добросовестно и по мере своих сил работал совместно со мной, его здоровье пошатнулось от всех этих трений, в центре которых ему приходится находиться. Если от него требуют политики, основанной на настроениях, то пусть его отпустят с Богом лучше сегодня, чем завтра. Граф Эйленбург, который ожидал другого ответа, обратился к нему с настоятельной просьбой не придавать его замечаниям значения: он просто выразился неудачно.
Несколько дней спустя, во время посещения Берлина шахом персидским, император указал моему сыну, что следует начать в печати кампанию против русского займа; он не желает, чтобы еще больше немецких денег ушло в Россию на русские бумаги, что Россия оплатит ими лишь свои расходы на вооружение. На эту опасность, как выяснилось в тот же день, обратил его внимание один из его высокопоставленных милитаристов, военный министр генерал фон Верди. Мой сын ответил, что дело обстоит не так: имеется в виду конверсия прежних русских займов, следовательно, чрезвычайно благоприятный для немецких владельцев случай получить чистое золото и разделаться с русскими бумагами, по которым в случае войны Россия перестала бы выплачивать проценты. Россия хотела при этом извлечь прибыль -- платить за будущий заем одним процентом меньше: денежный рынок этому благоприятствует, следовательно, помешать тут нельзя. Французы возьмут русские бумаги, если их оттолкнут от себя у нас, следовательно, выгоды извлечет Париж. Император настаивал, что немецкая печать должна писать против русских финансовых операций. Мой сын ответил, что если ему не удалось изложить Его Величеству сущность вопроса, то он просил бы обратиться к министру финансов; официозные отзывы не могут быть напечатаны без согласия имперского канцлера, так как могут повредить всей его политике. Его Величество предложил сыну моему срочно написать мне, что Его Величество желает открыть в печати кампанию против русских финансовых операций, и приказал через адъютанта известить заместителя отсутствующего министра финансов, что биржевой совет старейшин должен воспретить реализацию займа.
Я лично испытал настроение Его Величества несколькими месяцами позднее; я не мог не упомянуть о нем раньше, теперь, ввиду общей связи, повторяю снова. Когда в октябре 1889 г. закончилось пребывание царя в Берлине, и я с императором возвращался после проводов царя на вокзал, Его Величество стал мне рассказывать, что в Губертусштоке он сам сел на козлы охотничьей повозки, а царю предоставил удовольствие охоты, и закончил словами: "Ну, похвалите же меня!" Когда я удовлетворил его желание, он стал говорить, что он сделал больше: объявил царю о своем желании сделать ему продолжительный визит, который он частью проведет совместно с ним в Спале. Я позволил себе выразить сомнение, насколько это будет желательно императору Александру: последний любит покой, изолированность и жизнь в кругу семьи; Спала, маленький охотничий замок, не приспособлен для приемов. Мысленно я взвесил, что обе высокие особы будут вынуждены там к тесному общению в течение продолжительного пребывания, и в замке могут завязаться разговоры, которые затронут щекотливые вопросы.
Я решил принять все меры, чтобы помешать этому визиту. Различие характеров и образа мыслей обоих монархов никому из современников не было так известно, как мне, и это знакомство с их натурой заставляло меня опасаться, что более или менее длительное совместное пребывание без опытного контроля поведет к трениям, отчужденности и недовольству. Причина недовольства уже была налицо, так как обещанный визит, которого царь не мог из вежливости отклонить, нарушал его любовь к одиночеству. В интересах единения обоих кабинетов я считал нежелательным без нужды поддерживать длительное и тесное общение между подозрительностью обороняющегося царя и наступательной любезностью нашего государя, тем более что таким обещанием визита была дана авансом любезность, какая вряд ли соответствовала духу русской политики и еще менее подозрительному отношению императора Александра. Насколько обоснованны были мои тревоги, показали тайные донесения из Петербурга, которые, если бы даже признать, что они были преувеличены или подложны, все же обнаруживали знание действительного положения вещей.
Император, ожидавший с моей стороны одобрения, был неприятно задет, довез меня только до дома, не вошел, вопреки обыкновению, ко мне, чтобы переговорить дальше о делах.
Визит, который император с 17 по 23 августа сделал царю в Нарве и Петергофе, повел за собой усиление личной неприязни, которой я и опасался.