Чтобы беспрепятственно исполнить свое отступление, Гарибальди решился воспользоваться последними минутами ночи. Грустные думы отразились на его лице, когда он взглянул на спящих друзей, но долг генерала заглушил в нем чувство человека, и он приказал желающим следовать за ним -- приготовиться немедленно к отступлению. Двести человек согласились идти за ним,-- "новые страдания ожидают нас,-- сказал вождь,-- изгнание или смерть, но не сделка с неприятелем". Идем!.. Идем! -- повторили волонтеры,-- и Гарибальди, бросив прощальный взгляд на покинутых товарищей, быстро удалился. Можно ли обвинять его? Отряд его получил разрешение от присяги на границе Сан-Марино; излишняя медленность могла погубить всех, да и вряд ли многие согласились бы следовать за ним; они, утомленные прошлыми опасностями и лишениями, слышали приготовление к походу, но не хотели подвергаться дальнейшим опасностям, довольные принятой капитуляцией.
В ночь с 1-го на 2-е августа Гарибальди достиг берега; тринадцать рыбачьих лодок приняли его отряд. Венеция была уже в виду, но австрийский бриг "Орест" перерезал дорогу... из тринадцати -- пять барок достигли Мезолы. Гарибальди понял, что единственное спасение в бегстве. Только одни из товарищей, который помогал нести Аниту, но оставил его. Беглецы направились к Равене. Три дня продолжались страдания Аниты, наконец она потеряла сознание. К счастью, недалеко была одна бедная хижина; в нее перенесли умирающую. Гарибальди преклонился у смертного ложа жены и с трепетом сердца подстерегал всякое движение кончавшейся жизни. Несколько минут спустя один крестьянин принес известие, что австрийцы приближаются.
Гарибальди взял жену на руки и понес ее, пока достало сил. Истощенный, оп готов был упасть под драгоценной пошей, как вдруг встретилась им деревенская повозка; едва дышавшую мученицу положили в нее и довезли до фермы маркиза Гвичиоли (Guiccioli). На другой день Анита скончалась.
Над этим прахом Гарибальди поклялся быть непримиримым врагом Австрии и сдержал свое слово.
Похоронив жену в уголке равнины под тенью деревьев, оп отправился переодетый в Равену. Тысячи опасностей угрожали ему: его голова снова была отдана на откуп; Горцковский под страхом смерти запретил давать ему пищу и приют,-- и несмотря на все это, народная любовь охранила его от руки предателя и шпиона, дав ему возможность достигнуть Пьемонта.
Последняя надежда Италии с падением Венеции исчезла. Гарибальди не видел более спасения на родном берегу. За ним лежала пустыня, изрытая копытами австрийской конницы и покрытая развалинами городов; его преследовали воспоминания о друзьях, потерянных на поле битвы или погибших от руки палача; за ним был гроб его жены и похороны римской республики, убитой республикой французской. Гарибальди решился опять оставить отечество и удалиться в Америку.
Он поселился к Нью-Йорке и занялся здесь фабричным производством; мирная деятельность купца скоро наскучила ему, и он поступил капитаном купеческого корабля к одному богатому американцу. Эта деятельность дала ему возможность объехать полсвета; он был в Калифорнии, Китае, Перу и опять принял начальство над войсками в Монтевидео. Но эта новая война скоро прекратилась, благодаря посредничеству Франции. Тогда Гарибальди возвратился в Ниццу и затем переехал вместе с сыновьями на остров Капреру, где занялся сельскими работами.
В этом положении застал его 1859 год. Борьба за свободу снова взволновала Италию; снова дети ее собрались под трехцветное знамя Сардинии. Теперь призванный сыном Карла-Альберта к оружию и уполномоченный властью вождя альпийских стрелков, Гарибальди внес партизанскую войну в савойские горы. Первый выстрел и первая победа над австрийцами принадлежали ему. Действуя во фланг неприятельской армии и нанося ей одно поражение за другим, он отвлекал огромные силы от центрального войска. События этой войны еще так свежи в нашей памяти, что мы считаем лишним говорить о них подробно. Кто не знает этого лихорадочного нетерпения, с каким ожидала вся Европа известий о подвигах Гарибальди; кого не изумляли его смелые переходы и нечаянные нападения на врага? Кому неизвестно блистательное варезское дело, где он с пятью тысячами волонтеров разбил тринадцатитысячный корпус Урбана? Наконец, после взятия Комо и Лавено, кто не был уверен, что с именем Гарибальди неразлучна победа, что одно присутствие его ручалось за успех предприятия, как бы оно ни было сомнительно. Но виллафранкское перемирие остановило меч Гарибальди.
Затем для Гарибальди наступило новое бездействие. Положив меч, он снова удалился под тихую кровлю своей фермы, и едва Сицилия обнаружила первые симптомы восстания, как он явился на берегу ее. Его знамя -- народное знамя, соединило разбросанные силы острова. Ни происки неаполитанского правительства, ни варварские прокламации, ни ложные обещания, ни подкупы, ни вандальская жестокость с жителями Палермо не ослабили не энергии, ни мужества Гарибальди. В пятнадцать дней он довел королевские войска до безвыходного положения, заставил трепетать неаполитанский двор и сделался представителем судьбы двухмиллионного населения.
Последняя высадка Гарибальди сначала изумила Европу. В ней видели какое-то безумное предприятие человека, который рисковал погубить свою славу, жизнь и, может быть, парализовать весь ход сицилийского дела. В самом деле, с горстью людей, без оружия и средств, он выходит на берег, в виду многочисленного войска, укреплений и строго организованной полиции. Отрезанный от континента морем, без флота и верной помощи, на что он мог рассчитывать в случае неудачи или ошибки? Но здесь-то и показал Гарибальди, что его дарования достает не для одной войны, но и для глубоких политических соображений. Только теперь мы увидели, что это один из самых замечательных государственных умов нашего времени, что от его дальновидного взгляда не скрываются самые неуловимые результаты народных реформ. Что он понимает современные потребности и инстинкты Италии -- в этом нет никакого сомнения; сицилийский же поход его, так разумно обдуманный, как его не обдумали бы в лучшем дипломатическом кабинете, убеждает нас в том, что Гарибальди не только гениальный кондотьери, но и политик, что он знает настоящее положение не одного итальянского общества, но всей Европы. Во всех его распоряжениях, переговорах и планах виден хороший дипломат и превосходный администратор. Руководила ли им ловкая и находчивая мысль Кавура5, или Гарибальди руководил Кавуром -- это пока остается тайной; по крайней мере, во всех действиях диктатора Сицилии проглядывает и самостоятельный ум и единственная, только ему одному свойственная энергия.