Вторая половина XVII вѣка была эпохой величайшаго переворота для Франціи. Старая, давнишняя борьба Феодальнаго начала съ монархическимъ окончилась полной побѣдой въ пользу абсолютной власти. "L'état c'est moi" -- Лудовика XIV было послѣднимъ выраженіемъ личнаго произвола короля и окрѣпшей государственной централизація. На обломкахъ муниципальныхъ правъ и индивидуальной жизни является политическое единство, повитое интригами Ришелье, загрязненное корыстолюбіемъ Мазарини и облитое кровью безчисленныхъ жертвъ, безмолвно погибшихъ въ Бастиліи. Послѣ Фронды, послѣдняго демократическаго движенія среднихъ вѣковъ, какъ будто по магическому жезлу, встаетъ королевскій авторитетъ, окруженный внѣшнимъ блескомъ силы, побѣдъ, талантовъ, монументальной роскоши и ароматомъ лести. Наука, поэзія, искусство и церковная проповѣдь -- все преклоняется передъ кумиромъ новой власти, все ищетъ "ея милости и взгляда." Олицетвореніемъ этой эпохи былъ человѣкъ, любившій деспотизмъ съ какимъ-то религіознымъ чувствомъ. Воспитанный подъ руководствомъ хитраго кардинала, подъ вліяніемъ суевѣрной матери, въ кругу ханжей и придворныхъ лакеевъ, Лудовикъ XIV соединяетъ въ себѣ самые рѣзкіе контрасты. Гордый передъ народомъ, надменный передъ иностранными властителями, но смиренный въ кругу друзей и старыхъ аббатовъ, вѣжливый на словахъ съ преданными ему женщинами, но грубый съ ними на дѣлѣ, храбрый внѣ опасности, со трусъ передъ лицомъ ея, хитрый и откровенный, чивый на обѣщанія и неблагодарный, онъ семьдесятъ лѣтъ держитъ въ своей рукѣ судьбу народа. Характеръ его отпечатлѣвается на всѣмъ обществѣ, Въ этомъ обществѣ, потрясенномъ гражданскими смутами, съ убитой политической совѣстью, верховнымъ закономъ становится безусловная покорность одной волѣ. Въ немъ бродятъ разнообразные элементы: молодая отвага Донъ-Жуана съ рыцарствомъ Донъ-Кихота, шутовство Скапэна съ лицемѣріемъ Тартюфа; ножъ убійцы, кубокъ ада, клевета и интрига идутъ рядомъ съ великодушіемъ и честью. Дворъ дѣлается центромъ жизни; изъ него, какъ изъ волшебнаго заика, разсылаются во всѣ концы Франція полномочныя приказанія, награды безъ заслугъ, и казни безъ протеста. Отъ одного каприза больной головы или минутнаго раздраженія часто зависитъ участь многихъ ceмействъ и цѣлыхъ провинцій. Состоянія и люди возникаютъ съ баснословной быстротой или падаютъ отъ одного слова. Чувство законности и даже приличія, какъ будто, забыто. Съ постели грубаго и безобразнаго шута Ментенонъ переходитъ на постель самаго свѣтскаго короля, въ виду его жены и всего Парижа. Изъ піортской тюрьмы и бѣднаго захолустья латинскаго квартала она является вторымъ лицомъ монархіи. Однимъ словомъ, въ вѣнцѣ Лудовика XIV странно переплетаются розы съ репейникомъ, брилліанты съ слезами угнѣтенной страны. "Онъ принялъ Францію больную, замѣтилъ Болинброкъ, а оставилъ -- мертвую."

Разсматривая этотъ періодъ съ точки политической силы, основанной на военной и административной системѣ, нельзя не удивляться счастливому соединенію обстоятельствъ. По видимому все растетъ и зрѣетъ съ быстротою весенняго всхода; одно колоссальное предпріятіе смѣняется другимъ, и если не всегда удается, то всегда безмѣрно превозносится. Межъ тѣмъ, какъ сухопутныя войска, предводимыя умными полководцами, изумляютъ Европу успѣхомъ побѣдъ, на моряхъ является огромный флотъ, которому завидуютъ Англія и Голландія; Средиземное море сливается съ океановъ посредствомъ Лангсдокснаго канала; отъ Версальскихъ садовъ до колоннады Лувра рѣзецъ скульптора, кисть живописца импровизируютъ чудеса искусствъ; на сценѣ, послѣ пошлаго провинціальнаго фарса, даются произведенія Мольера и Расина, самый языкъ, очищенный бесѣдой литературныхъ кружковъ и общественнымъ вкусомъ, принимаетъ новыя граціозныя формы. Роскошь доведенная до безстыднаго мотовства, обращается въ непремѣнное условіе свѣтской жизни. Вмѣсто одного маршала, король окружаетъ себя восемью и увеличиваетъ придворный штатъ до восточныхъ размѣровъ. На шеѣ Монтеспанъ тѣмъ ярче горятъ алмазы и перлы, чѣмъ тягостнѣй -- общественные налоги. Кругомъ Парижа празднуются аѳинскіе вечера, за которыми нерѣдко обнажаются мечи, и голова врага покупается однимъ взглядомъ королевской любовницы, танцы возводятся въ науку; картежная игра заражаетъ всѣ классы; наслѣдственныя имѣнія и кучи луидоровъ ставятся на карту и, въ нѣсколько минутъ, переходятъ изъ рукъ въ руки ловкихъ спекуляторовъ. Мазарини бросаетъ въ одинъ вечеръ по пятисотъ тысячъ франковъ въ подарокъ своимъ гостямъ, а Фуке, наканунѣ паденія и ареста, даетъ королю обѣдъ, стоившій не менѣе ста двадцати тысячъ ливровъ,-- въ загородномъ донѣ, на устройство и обстановку котораго онъ истратилъ болѣе девяти милліоновъ.

Но за этими богатыми декораціями открывается совершенно иная картина. "Въ душѣ народа, по мнѣнію Джемса, незамѣтно происходила реформа, ложная по принципу, и гибельная по результату. Въ его понятіяхъ смѣшали свободу съ безумнымъ своеволіемъ, увѣривъ, что она -- врагъ всякаго законнаго авторитета." (The Life and Times of Louis XIV. By James, t. II стр. 286.) Въ такой политической школѣ, подъ тѣнью трона, воспитывалась живая Франція, усталая отъ сокрушительныхъ войнъ, бѣдная и разоренная. Провинціи, одна за другой, теряли прежнія права и привиллегіи. Долѣе всѣхъ боролись Бретань и Провансъ, но и онѣ, наконецъ, замолчали. Прекрасныя письма Севинье служатъ надгробной ихъ эпитафіей. Парламентъ, генеральные штаты и комунальное управленіе, постепенно исчезая въ королевской власти, обратились въ бездушныя корпорація, же имѣвшія ни уваженія въ общественномъ мнѣніи, ни гражданскаго мужества. "Подавленные всемогущимъ вліяніемъ, дѣйствующіе по приказанію избираемыхъ или губернатора, принуждаемые насильно подавать голосъ за назначенныхъ впередъ кандидатовъ, выборы сдѣлались трудными и безполезными. Ничего не можетъ быть отвратительнѣй въ этой пустой свободѣ, оставляемой деспотизмомъ, какъ справедливое сознаніе лицемѣрнаго употребленія ея. Малодушіе овладѣло всѣми; не хотѣли больше подавать мнѣнія, не имѣвшаго смысла...." (Une province sons Lonis XIV. Par А. Thomas, стр. 812.) Правда, по временамъ провинціи еще протестовали противъ королевскихъ эдиктовъ и стѣснительныхъ мѣръ, но эта оппозиція была больше эгоистической, чѣмъ народной, и находила, если не предателя, то отпоръ вооруженной силы. На мѣстѣ комунальной администраціи повсюду были введены продажныя должности; цѣной золота покупались самыя святыя обязанности -- суда и защиты невиннаго. Число чиновниковъ только по части юстиціи и финансовъ простиралось до 45,780; окладная цѣнность всѣхъ королевскихъ должностей равнялась 459,630,842 ливрамъ, правительство впрочемъ получало изъ этой суммы не болѣе 187,276,978 ливровъ; по одному этому можно судить; какое грабительство существовало въ управленія. Между тѣмъ это былъ одинъ изъ самыхъ обильныхъ источниковъ государственныхъ доходовъ. Вслѣдствіе развитія бюрократіи и упадка чувства справедливости, всякое покушеніе отстоятъ мѣстныя права или выгоды считалось государственнымъ преступленіемъ, и поборники общественныхъ интересовъ стали называться на оффиціальномъ языкѣ "канальей." Произволъ правительственныхъ органовъ былъ безграничный; воровство -- явное. Королю, окруженному гаремомъ любовницъ и множествомъ дѣтей нужны были деньги. "Подать, говорятъ Сисмонди, слѣдовала за податью; несостоятельный крестьянинъ подвергался военнымъ наказаніямъ; у него отнимали все земледѣльческое имущество, продавали его, и разоръ бѣдняка падалъ на его сосѣдей, которые были обязаны платить за него.... Каждый приходъ отвѣчалъ за своего неоплатнаго должника, и каждая провинція за свой приходъ." (Histoire des Franèais, par Sismondi, т. 25 стр. 328.) И за всѣмъ тѣмъ, "финансовый кризисъ постоянно угрожалъ государству, которое уже давно, говоритъ Форбоне, существовало только кредитомъ,-- безъ теплоты и жизни." (Recherches et Considérations sur les finances de France, par Forbonnais, т. б, стр. 63.) Въ 1715 году, послѣ двадцати лѣтъ почти безпрерывныхъ войнъ, соединенныхъ со всевозможными бѣдствіями -- голодомъ, наводненіями, падежомъ скота, неурожаями и убылью народонаселенія, общій заемъ Франціи доходилъ до двухъ миліардовъ. (Forbonnais.) Само собой разумѣется, что вся эта тяга падала на самое полезное и дѣятельное сословіе -- земледѣльцевъ. Они давали солдатъ и содержали войско. "Народъ, продолжаетъ Сисмонди, былъ еще бѣднѣе казны. Мануфактурная дѣятельности вмѣстѣ съ изгнанными и замученными протестантами, остановилась; большая часть полей была заброшена; коммерція прекратилась... Не только избытокъ, но самое довольство исчезло... Для большей части французовъ жить -- значило удовлетворятъ господъ. Въ этой суровой борьбѣ съ нищетой всякая національная гордость, всякая любовь къ независимости, всякое благородное чувство изсякли. Въ этихъ людяхъ, столько выстрадавшихъ, осталась одна ненависть къ настоящему порядку вещей и горячее желаніе перемѣны его." (Sismondi. Histoire des Franèais, т. 27, стр. 220.) До насъ дошли самыя достовѣрныя свидѣтельства о современномъ положеніи Франціи. Локкъ, жившій въ 1671 году на югѣ ея, записывалъ каждый вечеръ, что видѣлъ кругомъ себя въ деревняхъ и на фермахъ: при чтеніи его журнала самое холодное сердце не можетъ выносить этихъ страданій. Черезъ сорокъ лѣтъ, Вобанъ, представляя королю проектъ, говоритъ въ немъ откровенно, что "у народа остались одни глаза, чтобы плакатъ....." "Изъ всѣхъ моихъ многолѣтнихъ изысканій, продолжаетъ онъ, я хорошо замѣтилъ, что въ послѣднее время почти десятая часть народа доведена до нищенства, и дѣйствительно нищенствуетъ. Изъ другихъ девяти частей -- пять не могутъ подать милостыни первой, потому что сами, съ небольшимъ различіемъ, тѣ же нищіе. Изъ остальныхъ четырехъ частей -- три обременены и запутаны долгами и процессами; наконецъ въ послѣдней категоріи, въ которой я отношу всѣхъ людей жалованныхъ, духовныхъ и свѣтскихъ, все дворянское сословіе, всѣхъ чиновниковъ военныхъ и гражданскихъ,-- нельзя насчитать на сто тысячъ семействъ и десяти тысячъ такихъ, которыя жили бы въ большомъ довольствѣ." (Proget d'une dоme royale, par Vauban.) Подъ конецъ жизни Лудовика XIV, Франція, разочарованная въ военномъ энтузіазмѣ, истощенная въ производительныхъ силахъ, находилась въ состояніи опасно-беременной женщины. И дряхлый деспотъ, съ надорваннымъ сердцемъ, осужденъ былъ смотрѣть на страну, потерявшую всѣ завоеванія, укрѣпленныя мѣста, съ открытыми границами для внѣшнихъ враговъ, и съ глухимъ, но сильнымъ ропотомъ внутри. Смерть его была принята съ радостью, потому что только въ ней еще мерцала кой-какая надежда на спасеніе.

-----

На сценѣ этого пышнаго и нищаго, веселаго и печальнаго царствованія личность Кольбера занимаетъ самое видное мѣсто. Съ его государственной дѣятельностью совпадаютъ лучшіе дни Лудовика XIV; его уму и необыкновенному усердію Франція обязана развитіемъ промышленности и морскихъ силъ. Многія изъ благородныхъ намѣреній его не осуществились, потому что превышали данныя средства или были разрушены его бездарными преемниками; многія ошибки были доведены до крайности, но общая идея его доселѣ лежитъ краеугольнымъ камнемъ въ экономическомъ воспитаніи народовъ. Предметъ настоящей статьи не въ тою, чтобъ обозрѣть всю дѣятельность Кольбера, а только оцѣнить его систему; для насъ важны не столько Фактическія подробности, сколько внутренній смыслъ ея. Мы не оскорбимъ напраснымъ укоромъ славнаго имени, но и не простимъ ему недостатковъ.

Жанъ-Батистъ Кольберъ не былъ геній въ томъ значеніи, въ какомъ мы понимаемъ государственныхъ преобразователей. Его умственный темпераментъ не имѣлъ ничего необыкновеннаго; онъ не отличался вы смѣлостью реФормаціопныхъ идей, ни глубокимъ теоретическимъ взглядомъ, ни дальновидными соображеніями выше времени и обстоятельствъ. Ничего подобнаго не было въ характерѣ Кольбера; но это былъ замѣчательный умъ, въ высшей степени реальный, соединенный съ твердой волей и рѣдкимъ трудолюбіемъ. Дѣятельность этого ума могла быть плодовитой только на положительной почвѣ, не лишенной ни благопріятныхъ условій, ни практической цѣли. Работая по шестнадцати часовъ въ сутки, онъ изучалъ каждое дѣло до мельчайшихъ подробностей, и чѣмъ больше собиралъ данныхъ, тѣмъ вѣрнѣй и шире оглядывалъ предметъ. Знаніе факта, внимательная повѣрка его и систематическое занятіе были также необходимы для этого аналитическаго ума, какъ зоркій взглядъ и общая мысль для генія. Кольберу нужно было терпѣніе, на какое не былъ бы способенъ ни Дантъ, ни Байронъ, и въ этомъ терпѣніи тайна его успѣха. Въ наставленіяхъ сыну онъ главнѣе всего рекомендуетъ прилежаніе; "отъ него, говоритъ онъ, зависитъ уваженіе и доброе имя." (Colbert, par Clément, стр. 300). Съ кропотливымъ усердіемъ у него соединялась искреняя любовь къ самой обязанности; и это понятно. Чѣмъ больше мы разрабатываемъ извѣстный предметъ, чѣмъ глубже вникаемъ въ него, тѣмъ ближе сживаемся съ нимъ. Взгляните на этого натуралиста; просидѣвъ нѣсколько лѣтъ за изученіемъ какой-нибудь козявки, онъ совершенно вправѣ думать, что его дѣло -- первое дѣло въ мірѣ, что выше его козявки нѣтъ интересовъ въ человѣческой жизни. Чтобъ пояснить личность Кольбера примѣромъ, мы не знаемъ вы одного историческаго дѣятеля, который бы такъ близко подходилъ къ нему, какъ Робертъ Пиль. Оба они происходили изъ одного и того же сословія, оба занимали одинаковые посты, оба были одинаковыхъ наклонностей. Пиль также не былъ великій талантъ или замѣчательной мыслитель; нѣтъ, это былъ честный и умный чиновникъ, не упустившій ни одного парламентскаго засѣданія, не сказавшій во всю жизнь ни одного слова, которое поразило бы слушателей новой или оригинальной идеей. За всѣмъ тѣмъ, никто не говорилъ въ парламентѣ съ такимъ знаніемъ дѣла и тактомъ убѣжденія, и никого не слушала Англія съ такой довѣренностью къ этому званію. И дѣйствительно первый министръ понималъ интересы страны -- не говоримъ лучше и выше, но глубже своихъ современниковъ; въ его головѣ, какъ въ громадномъ архивѣ, были собраны и расположены самые разнообразные матеріалы. Онъ зналъ по именамъ каждаго сторожа, образъ мнѣній каждаго члена, каждаго сословія; изъ кабинета онъ чутко слѣдилъ за потребностями каждаго города, видѣлъ, что дѣлается въ Эдинбургѣ и Манчестерѣ, въ Парижѣ и въ Константинополѣ. И съ какимъ невозмутимымъ хладнокровіемъ онъ перечитываетъ дипломатическую депешу изъ Петербурга, докладъ изъ Калькутты, соображенія архитектора, потомъ письмо родственника-просителя, за нимъ счетъ казначея и т. д. На все отвѣчаетъ немедленно, дѣлаетъ помѣтки, поправки и скорѣй, чѣмъ поэтъ придумаетъ риѳму или картинку, онъ опредѣлитъ торговую компанію или кругосвѣтное путешествіе. Эта быстрота есть слѣдствіе навыка; у Пиля она была плодомъ сорока лѣтъ, проведенныхъ между кабинетомъ и канцеляріей. Подобно Кольберу, у него не было собственныхъ убѣжденій; онъ бралъ ихъ готовыми изъ того міра, въ которомъ дѣйствовалъ. Поэтому они оба не имѣли политической вѣры, или измѣняли ее подъ вліяніемъ чисто внѣшнихъ обстоятельствъ. Но на этомъ сходство ихъ и оканчивается. Что касается примѣненія дѣятельности, Кольберъ зависѣлъ отъ воли лица, а Пиль отъ общественнаго мнѣнія. Первый работалъ по напередъ предписанной программѣ, а второй служилъ точнымъ выраженіемъ народной мысли. Пиль часто отступалъ отъ своего плана, мѣнялъ воззрѣнія, противорѣчилъ себѣ, потому что шелъ вмѣстѣ съ волненіемъ партіи, торговой, разсчетливой и эгоистической. Она управляла имъ, какъ своимъ камертономъ. Напротивъ, министръ Лудовика XIV, не видя передъ собой другаго закона, кромѣ воли монарха, дѣйствовалъ рѣшительно и часто тираннически. Подъ рукой его гнулось общество, какъ гипсовый слѣпокъ подъ рукой лѣпнаго мастера. Если эта энергія принимала хорошее направленіе, она, разумѣется, была очень полезна; если же онъ ошибался, ошибки его, вмѣстѣ съ деспотизмомъ, носили характеръ поразительной нелѣпости. Поэтому мы замѣчаемъ въ нѣкоторыхъ его распоряженіяхъ упрямство. Обдумавъ предпріятіе наединѣ, самъ съ собой, Кольберъ больше не отступалъ отъ него; препятствія и неудачи только возбуждали его энергію; оппозиція или угроза воспламеняли его страсть, и онъ готовъ былъ на несправедливость, жестокость и даже клевету, когда дѣло шло о достиженіи задуманной цѣли. Такихъ примѣровъ въ его жизни было много. Доказательствомъ этого, между прочимъ, служитъ основаніе компаніи въ Западной Индіи. Она была любимой его мечтой, и онъ употребилъ всѣ усилія, чтобъ привить ее къ народной жизни; онъ убѣдилъ короля принять въ ней участіе, почти насильно раздавалъ акціи, составлялъ правила, поощрялъ и наказывалъ; но все напрасно -- компанія не удалась; съ первыхъ же дней она потеряла кредитъ и разстроила колоніи. Не смотря на очевидную ошибку, Кольберъ восемь лѣтъ преслѣдовалъ фантомъ, пока не истощилъ послѣдняго средства.

Какъ человѣкъ системы и орудіе неограниченной власти, онъ способенъ былъ увлекаться. Современники не замѣтили въ немъ этой черты, они называли его человѣкомъ "мраморнымъ, безчувственнымъ", судя по наружности. Его морщинистый лобъ, густыя нахмуренныя брови, серьезный взглядъ, молчаливый пріемъ, наконецъ, холодная и нѣсколько рѣзкая манера ставили въ тупикъ самыхъ неробкихъ посѣтителей. M-me Севинье, при всей своей развязности, стѣснялась и не находила рѣчи въ его присутствіи, но подъ этой жесткой оболочкой скрывалась горячая душа, когда ее волновала страсть или широкая мысль. Онъ поддавался увлеченію медленно, но увлеченный, шелъ гораздо дальше, чѣмъ можно было предположить. Иначе и не могло быть: натуры пылкія и раздражительныя принимаютъ впечатлѣнія живо, но не глубоко; темпераменты флегматическіе, въ которыхъ повидимому нѣтъ ни одной чувствительной струны для пылкаго ощущенія, увлекаются рѣдко, но опасно. Раскаленная сталь не такъ легко охладѣваетъ, какъ стекло. Подъ вліяніемъ этихъ минутъ, Кольберъ забывалъ личныя отношенія и смѣло высказывалъ королю горькую правду. Однажды, до случаю чрезвычайныхъ расходовъ, вызванныхъ постройкой Версаля, онъ писалъ Лудовику XIV такъ: "я объявляю вамъ, государь, что безполезный обѣдъ въ тысячу ливровъ необычайно оскорбляетъ меня; но еслибъ нужны были милліоны по дѣлу Польши, я продалъ бы все свое имѣніе, заложилъ бы жену и дѣтей и всю жизнь ходилъ бы пѣшкомъ, чтобъ только удовлетворить этой нуждѣ? Надѣюсь, что ваше величество проститъ мнѣ это маленькое одушевленіе... Государь не долженъ забывать, что онъ утроилъ расходы по своимъ конюшнямъ... Если вникнете, вы увидите, что ливреи, содержаніе людей и лошадей, жалованье и покупки -- все это съ каждымъ годомъ увеличивается на 200,000 ливровъ. Прибавьте къ этому игру свою и королевы, праздники, обѣды и чрезвычайные балы, вы найдете, что по этому предмету истрачивается болѣе 300,000 ливровъ. Ваши предшественники никогда не имѣли такихъ расходовъ, я они вовсе не составляютъ необходимости." (Colbert, par Clément, стр. 198). Такимъ языкомъ, въ оффціальномъ рапортѣ, съ Лудовикомъ XIV говорили рѣдко. Рѣшительный, иногда гордый, всегда самоувѣренный тонъ Кольбера поставилъ его въ какое-то исключительное положеніе. "Сознаніе своихъ достоинствъ, говоритъ Ломуаньонъ, привело его къ убѣжденію, что все несогласное съ его образомъ мнѣній -- дурно, что противорѣчить ему только можно но невѣжеству или злонамѣренности; онъ думалъ, что его поступки непогрѣшимы и что кромѣ его никто не можетъ имѣть добрыхъ стремленій, если только они расходятся съ его собственными." (Clément, стр. 151). Эта самоувѣренность, конечно, была отчасти необходима, и ее вправѣ питать личность, подобная Кольберу; но къ сожалѣнію, она была не столько результатомъ вѣры въ свои силы, сколько -- привиллегірованнаго положенія. Мы не знаемъ, какъ онъ обращался съ низшими, но можемъ судить по одному случаю, что это обращеніе было деспотическое, по крайней мѣрѣ, до того надменное, что въ соціальныхъ отношеніяхъ Пиля оно положительно невозможно. Мы приводимъ его здѣсь потому, что оно бросаетъ свѣтъ, съ одной стороны, на состояніе общества, съ другой на грубость правительства, раздѣленнаго съ народомъ духомъ касты. Желая посовѣтоваться относительно торговли, Кольберъ приказалъ однажды собраться къ себѣ главнымъ купцамъ Парижа. Засѣданіе началось; но никто изъ нихъ не смѣлъ произнести ни одного звука. "Господа, сказалъ разгнѣванный министръ, да что вы нѣмые, что ли?" "Нѣтъ, монсесьоръ, отвѣчалъ одинъ орлеанскій негоціантъ; но мы боимся обидѣть ваше превосходительство, если у насъ сорвется слово, непріятное для васъ." Это называлось совѣщаніемъ въ Французской монархіи XVII вѣка!

Намъ остается сказать о нравственномъ характерѣ Кольбера, о чемъ такъ много спорили. Одни старались представить его рыцаремъ безъ пятна и порока; другіе видѣли въ немъ мелкаго интриганта, не имѣвшаго ни одного безукоризненнаго достоинства. Когда началась реакція противъ меркантильной системы, враги теоріи его не пощадили и самой жизни. Всякій частный фактъ, всякая семейная тайна были обнажены и подвергнуты уголовному приговору, Къ сожалѣнію, это обыкновенная участь людей, поставленныхъ на большой дорогѣ историческихъ реформъ. Чтобъ оцѣнить безпристрастно нравственную сторону Кольбера, надо знать его отношенія къ Лудовику XIV и строго отдѣлить искренность его ошибокъ отъ преднамѣренныхъ пороковъ.

Могъ ли онъ претендовать на высоко-нравственный характеръ по своему положенію? Нѣтъ. Мы не можемъ представить истинно-нравственнаго человѣка безъ независимой води и самостоятельнаго воззрѣнія. Въ самомъ дѣдѣ, какимъ образомъ я могу сохранить чистоту мысли, совѣсти и дѣйствія, когда надъ ними постоянно тяготитъ постороннее вліяніе? Положимъ даже, что это вліяніе доброе, но если оно ежеминутно вторгается въ кругъ моей индивидуальной жизни, оно стѣсняетъ ее и слѣдовательно лишаетъ меня перваго и самаго законнаго права -- личной свободы, а безъ свободы нѣтъ нравственности ни въ области идей, ни въ области вѣрованій. Если я не отвѣчаю за свое намѣреніе или выполняю его не такъ, какъ хотѣлъ бы -- я поступаю безнравственно. Если я жертвую своимъ убѣжденіемъ въ пользу матеріальной силы, гнетущей меня,-- я поступаю безнравственно. Если вся моя жизнь, какъ счетная книга банкира, состоитъ изъ чужихъ желаній, мнѣній и поступковъ, въ которыхъ я долженъ искать не истины, а рабскаго угожденія имъ, такая жизнь безнравственна. Это было положеніе Кольбера.

Онъ жилъ въ то время, когда мѣра человѣческаго достоинства опредѣлялась разстояніемъ подданнаго отъ монарха. Сынъ реймскаго купца и шотландскаго выходца, питомецъ простаго нотаріуса, не учившійся даже латинской галиматьѣ, потомъ канцелярскій писецъ у прокурора и коли у казначея Саботье, юноша безъ состоянія, безъ связей, смѣлъ ли онъ мечтать о томъ, чтобъ стать въ ряду "шелковыхъ" интригантовъ при дворѣ Анны Австрійской? Конечно, это раннее практическое воспитаніе было необычайно полезно развитію Кольбера: оно спасло его отъ школьной рутины, отъ потери времени на затверживаніе реторики Квинтиліана и іезуитскихъ рѣчей; оно скоро ввело его въ самую жизнь. Но съ тѣмъ вмѣстѣ оно не могло приготовить ему высшаго государственнаго поста. Для этого необходимъ былъ, по духу той эпохи, непремѣнный покровитель,-- та переходная и очистительная ступень, съ которой потомокъ мелочнаго лавочника могъ шагнуть къ подножію трона. Покровителемъ Кольбера является Мазарини и, какъ обыкновенно бываетъ въ такихъ обстоятельствахъ, совершенно случайно. Ему нуженъ былъ смѣтливый управитель дома. Летелье, лоренгскій интендантъ и родственникъ кардинала, представилъ ему Кольбера. Молодой кліентъ алчнаго сановника, оцѣнивъ свое настоящее положеніе, старался пріобрѣсть полную довѣренность его; и онъ успѣлъ: сокращеніе расходовъ по домашнему обиходу Мазарини, умѣнье во время польстить и угадать желаніе его, неутомимая дѣятельность и совершенная преданность, по крайней мѣрѣ, съ виду, его интересамъ, вполнѣ расположили къ нему хитраго италіянца. Изъ простаго управителя, Кольберъ скоро дѣлается необходимымъ совѣтникомъ Мазарини; докладывая о покупкѣ дынь и индѣекъ, онъ не упускаетъ случая подать мнѣніе о государственномъ вопросѣ; превознося; небывалыя добродѣтели кардинала, онъ въ то же время жалѣетъ о его кротости и совѣтуетъ ему твердую политику Ришельё, открываетъ новые источники къ обогащенію и порицаетъ его враговъ, не стѣсняясь ни правилами чести, ни совѣсти. Иногда онъ даже унижался до роли полицейскаго шпіона, слѣдилъ вмѣстѣ съ аббатомъ Фуке за тѣми лицами, которыя распространяли пасквили на-счетъ ненавистнаго временщика. Съ тѣмъ вмѣстѣ, онъ не терялъ изъ виду своихъ личныхъ интересовъ и, сколько можно догадываться, это было однимъ изъ главныхъ побужденіи Кольбера; при всякомъ удобномъ случаѣ, онъ намекалъ кардиналу о своихъ заслугахъ и его великодушія, увѣряя, что благодѣянія его не упадутъ на "неблагодарную почву". Министръ не оставался въ долгу; онъ дождилъ милостями на любимца, увеличивать его доходы, награждалъ новыми выгодными должностями и осторожно, но безопасно прокладывалъ ему дорогу ко двору. Въ 1655 году положеніе Кольбера было блистательное. Братья и родственники его занимали высшіе служебные посты, самъ онъ получалъ не менѣе сорока тысячъ годовой ренты и изъ скромнаго надзирателя за кухней и кладовой былъ назначенъ дипломатическимъ агентомъ къ римскому двору. Съ нимъ совѣтовался король, къ нему обращались сановники съ просьбами, его интриги уронили Фуже и тѣмъ окончательно приготовили ему будущее министерство. Въ то же время, обставивъ себя вліяніемъ и авторитетомъ, онъ не забываетъ извлекать изъ нихъ всякую выгоду, какая только представляется. Такъ, около 1650 года, онъ задумалъ жениться на дочери Жака Шарона, которыя изъ виннаго торговца пролѣзъ въ чрезвычайнаго военнаго казначея. Шаронъ, обѣщая за дочерью огромное приданое, разсчитывалъ составить ей самую блестящую партію въ столицѣ, и потому готовъ былъ отказать Кольберу. Но женихъ грозилъ будущему тестю значительнымъ налогомъ на его торговыя спекуляція, и тотъ поневолѣ согласился выдать дочь. Впослѣдствіи онъ также хотѣлъ женить одного изъ сыновей своихъ. Пріискавъ ему богатую невѣсту, маркизу д'Алегръ, наслѣдницу дяди маркиза д'Юрфи, Кольберъ узналъ, что у этого маркиза есть процессъ съ его племянникомъ. Чтобъ помочь выиграть его, онъ поручилъ президенту бордоскаго парламента, уговорить судей его именемъ, чтобъ рѣшеніи процесса было благопріятнымъ д'Юрфе, единственно потому, что сынъ его посватался на родственницѣ маркиза. Все это, впрочемъ, было совершенно въ характерѣ той эпохи. За что настоящій англійскій джури, вѣроятно, приговорилъ бы Мазарини къ висѣлицѣ, а управителя его къ ссылкѣ на Ботани-бе, за то современники Кольбера съ спокойной совѣстью называли ихъ людьми честмыми, хорошо знавшими Savoir-vivre. Въ самомъ дѣлѣ Savoir-vivre была великой и едва ли не главной способностью того времени, той мудрой способностью, по которой кошка уживается въ одномъ углу съ собакой, нисколько не чувствуя взаимной антипатіи другъ къ другу. Savoir-vivre, было тѣмъ общепринятымъ правиломъ, по которому короли позволяли себѣ открыто обманывать подданныхъ, куртизаны подниматься вверхъ въ прямой пропорція своего раболѣпія и люди разсчетливые, подобные Кольберу, находить себѣ женъ, подъ угрозой тестямъ. И еслибъ онъ этого не сдѣлалъ, навѣрное, нашлись бы милліоны, которые бы чистосердечно назвали его дуракомъ. Когда султанъ, желая отвязаться отъ какого-нибудь паши, посылаетъ ему вмѣсто снурка чашку кофе съ ядомъ -- это называется милостью на языкѣ турецкой имперіи. Толкуйте, послѣ этого, о незыблемыхъ принципахъ нравственности. Поэтому мы не можемъ оправдать Кольбера, но не смѣемъ и осудить его безусловно. Воспитанный въ школѣ Мазарини, гдѣ все дышало обманомъ и коварствомъ, онъ не могъ идти противъ общаго потока; если онъ рѣшился служить ему, то кто же не зналъ какой цѣной покупается эта служба? Объ искренней преданности кардиналу здѣсь не могло быть и рѣчи. Кольберъ любилъ его ни больше, ни меньше,-- на сколько онъ былъ нуженъ ему. Когда благодѣтель его умираетъ, назначивъ его опекуномъ своего громаднаго состоянія, Кольберъ спѣшитъ забѣжать къ Лудовику XIV и объявитъ ему, что кардиналъ оставилъ пятнадцать милліоновъ звонкой монетой, и что слѣдовательно этой суммой можно пополнить пустые ящики казначейства.