Другое обстоятельство, которое содѣйствовало возвышенію Кольбера, заключалось въ самыхъ требованіяхъ эпохи. Съ паденіемъ феодализма, французская монархія искала опоры въ людяхъ новаго поколѣнія, враждебныхъ по крови, по духу и по состоянію той родовой аристократіи, которая еще держалась за стѣнами замковъ, не признавая ни власти монарха, ни силы народа. Чтобъ противопоставить ей другую партію, не имѣвшую ничего общаго съ предразсудками и интересами феодальнаго періода, короли приближали къ себѣ или иностранныхъ бродягъ или людей средняго сословія. Въ этомъ отношеніи Кольберъ былъ, дѣйствительно, даромъ Бога для славы своего короля. Умный, ревностный и, въ извѣстной степени, добросовѣстный, не любившій ни роскоши, ни аристократическаго образа жизни, онъ совершенно отвѣчалъ надеждамъ Лудовика XIV.
Съ тѣмъ вмѣстѣ отношенія его къ королю были чище и нравственнѣе, чѣмъ къ Мазарини. Впрочемъ, теперь не было и надобности слишкомъ жертвовать человѣческимъ достоинствомъ въ пользу матеріальныхъ выгодъ. Достигнувъ крайней черты своихъ желаній, удовлетворивъ честолюбію и жаждѣ богатства, оцѣненный и любимый монархомъ, обратившій на себя вниманіе Европы, счастливый въ семьѣ, и въ управленіи, теперь онъ могъ подумать о болѣе высшихъ и благородныхъ цѣляхъ. Сынъ реймскаго купца, разумѣется, помнилъ, что онъ вышелъ изъ среды народа, онъ видѣлъ его бѣдность, онъ, можетъ быть, раздѣлялъ его горе я слезы. Это чувство тѣмъ живѣй должно было проснуться въ душѣ Кольбера, что та гордая аристократія, которая подобострастно толпилась въ версальскихъ переднихъ, все еще свысока смотрѣла на этихъ случайныхъ выскочекъ. Она не могла простить, что ея дѣти и внуки, обвѣшенные гербами и титулами герцоговъ, графовъ и маркизовъ, должны были кланяться и дожидаться пріема какого-нибудь "слуги Мазарини". Поэтому, между прочимъ, онъ жилъ вдали отъ свѣта и не имѣлъ партіи, безъ которой было трудно устоять при дворѣ Лудовика XIV. Единственное лицо, которое могло поддерживать его, была де-ла-Вальеръ. Обязанная ему сближеніемъ съ королемъ, воспитаніемъ своихъ дѣтей, она, естественно, дружила Кольеру. Но съ удаленіемъ ея въ монастырь кармелитокъ, онъ остается одинъ и притомъ въ виду своего соперника Лувуа, котораго выдвигаетъ на первый планъ Монтеспанъ. При такомъ шаткомъ положенія, лучшей опорой его была любовь короля. И онъ ее имѣлъ. Отъ 1661 до 1672, впродолженіе одиннадцати лѣтъ, Лудовикъ XIV питалъ безграничную довѣренность къ Кольберу. Декреты, учрежденія, раздача высшихъ должностныхъ мѣстъ -- все это дѣлалось не иначе, какъ по совѣту и желанію генералъ-контролера. Этого мало, король довѣрялъ ему задушенныя тайны, конечно не думая унизить тѣмъ своего министра до роли очень жалкаго посредника; черезъ него онъ интриговалъ Монтеспанъ, черезъ него выгналъ ея мужа изъ Парижа. "Я знаю, писалъ онъ изъ Сенъ-Жерменя, что Монтеспанъ угрожаетъ видѣть свою жену и онъ способенъ на это; такъ какъ за послѣдствія надо бояться, то я опять полагаюсь на васъ, чтобъ предупредить это свиданіе. Не забудьте подробностей этаго дѣла, и особенно того, чтобъ немедленно удалить его изъ Парижа." (Oeuvres de Louis XIV, т. V. стр. 389). И это говорилъ Лудовикъ Великій своему первому министру, у котораго не было праздныхъ минутъ для исполненія и болѣе приличныхъ порученій. И Кольберъ разумѣется, повиновался. Впослѣдствіи, когда Лудовикъ XIV охладѣлъ къ нему и, угорѣлый отъ лести и тщеславія, не зналъ мѣры своеволію, Кольберъ принужденъ былъ сносить оскорбленія. Одно надо замѣтить къ чести его,-- онъ иногда отвѣчалъ на нихъ съ полнымъ сознаніемъ своего достоинства. Послѣдніе дни его были омрачены явной неблагодарностью Лудовика XV, отъ которой, говорятъ, онъ и умеръ. Въ 1683 году Кольберъ представилъ отчетъ, о государственныхъ расходахъ; король, недовольный слишкомъ большими тратами, замѣтилъ министру: "Здѣсь есть плутовство". -- "Государь, возразилъ обиженный Кольберъ, надѣюсь по крайней мѣрѣ, что это не относится ко мнѣ". -- "Нѣтъ, прибавилъ онъ, но надо быть болѣе внимательнымъ", и потомъ заключилъ: "если вы хотите познакомиться съ экономіей, поѣзжайте въ Голландію; вы увидите, какъ дешево стояли тамъ укрѣпленія завоеванныхъ мѣстъ". Этотъ незаслуженный и дерзкій выговоръ поразилъ Кольбера въ самое сердце. Вскорѣ затѣмъ онъ заболѣлъ и умеръ. Умирая, онъ долженъ былъ вспомнить о судьбѣ своего предшественника Фуке и убѣдиться, что "благодарность королей есть наемное чувство". Говоря о Лудовикѣ XIV въ послѣдній разъ, Кольберъ произнесъ: "еслибъ я сдѣлалъ для Бога все, что я сдѣлалъ для этого человѣка, я былъ бы вдвойнѣ спасенъ; а теперь не знаю что со мной будетъ". Но раскаяніе было слишкомъ позднее, потому что разсчетъ съ земнымъ богомъ кончался, а съ небеснымъ только начинался....
Въ минуты такого разочарованія государственному дѣятелю остается одно великое утѣшеніе -- сочувствіе народа. Къ сожалѣнію, Кольберъ не пріобрѣлъ его; онъ былъ самымъ непопулярнымъ лицомъ, и сходилъ въ могилу среди неистовой ненависти своихъ враговъ и народа. Эта ненависть была такъ велика, что погребеніе его было совершено ночью, тайкомъ, подъ прикрытіемъ военнаго отряда изъ опасенія, что жители Парижа наругаются надъ его прахомъ. И едва разнеслась по городу вѣсть о кончинѣ его, повсюду были разсѣяны сатиры, пасквили и памфлеты, очернившіе одно изъ лучшихъ именъ Французской исторіи. Впрочемъ эта ненависть не оскорбляетъ памяти Кольбера. Извѣстно, что самые честные министры, какъ напримѣръ, Сюлли и Тюрго были также гонимы и оклеветаны народомъ, какъ будто Франціи суждено боготворить только самыхъ худшихъ изъ вождей своихъ. Какъ вы тяжела эта мысль, но въ ней есть не малая доля правды...
Теперь посмотримъ на самую систему Кольбера. Но прежде чѣмъ станетъ разбирать ее, пояснимъ экономическое состояніе Франціи въ началѣ его управленія.
Кольберъ принялъ Финансовый контроль изъ рукъ Фуке почти въ томъ видѣ, въ какомъ оставилъ его Сюлли. Главнымъ источникомъ государственной экономіи было земледѣліе. Министръ Генриха IV, стоикъ въ душѣ, строгій аристократъ въ жизни, ненавидѣлъ мануфактурную промышленность, какъ орудіе изнѣженности и ослабленія народныхъ нравовъ. Это спартанское воззрѣніе, возведенное въ систематическую бѣдность, перепутало всѣ планы честнаго Сюлли. Онъ преслѣдовалъ ввозъ иностранныхъ произведеній, называя его грабительствомъ Франціы, и выпускъ звонкой монеты считалъ рѣшительнымъ бѣдствіемъ для государства. Такъ, безъ всякаго умысла, онъ явился жаркимъ защитникомъ запретительной системы, "которой, по мнѣнію Бланки, человѣчество обязано большей долей слезъ и крови, чѣмъ всѣмъ воинамъ вмѣстѣ". (Histoire de l'économie politique, par Blanqui, t. II, гл. IV). Впрочемъ ложная теорія Сюлли не была результатомъ его собственной мысля; она господствовала, въ его время, во всей Европѣ, проходя рука-объ-руку съ возрастающей политической централизаціей, колоніальнымъ рабствомъ, международной ненавистью и контрабандой, воспитавшей нѣсколько поколѣній таможенныхъ съищиковъ и воровъ; -- Сюлли только далъ своей идеѣ полное примѣненіе, развивъ ее въ ряду законодательныхъ постановленій. Думая, что "для обогащенія короля надо прежде обогатить народъ", онъ не обогатилъ ни того, ни другаго. Правда, онъ погасилъ государственный долгъ въ триста милліоновъ и оставилъ по себѣ четырнадцать милліоновъ сохранной казны въ подвалахъ Бастиліи; онъ сдѣлалъ гораздо больше, освободивъ земледѣльцевъ отъ хищныхъ откупщиковъ, отъ разбоя солдатъ, разсѣянныхъ по деревнямъ, отъ алчности провинціальныхъ губернаторовъ; онъ первый предписалъ, ни въ какомъ случаѣ, не отнимать у пахаря ни скотъ, ни инструменты, уменьшилъ подати и поправилъ дороги, но народнаго богатства не создалъ. Не создалъ, потому что ложно понималъ его; онъ искалъ его не въ развитіи народныхъ силъ и въ организація труда, а въ деньгахъ, т. е., онъ принялъ слѣдствіе за причину и работалъ надъ постройкой пирамиды, поставивъ ее острымъ концомъ внизъ. Слѣдствіе этой ошибки скоро обнаружилось. Въ нѣсколько лѣтъ мануфактурная дѣятельность изчезла, а вмѣстѣ съ ней упала и земледѣльческая производительность. Нищета была повсемѣстная,-- удвоенная войнами и внутренними смутами. Правительство, повременамъ просыпаясь отъ стона подданныхъ, ощупывало больную язву, накладывало на нее припарки, но самого зла уничтожить не хотѣло или не умѣло. Оно по-прежнему передѣлывало эдикты, усложняло бюрократическій механизмъ, увеличивало безконечные займы, подати и королевскіе поборы (dons gratuits), строило новыя заставы и карало строгостію закона тамъ, гдѣ всякая возможность нравственной жизни была отнята; однимъ словомъ оно оправдало на себѣ басню Езопа, "убивая курицу, чтобъ достать изъ нея золотыя яица". Еще въ 1583 году Генрихъ III издалъ постановленіе, по которому "право трудиться" было объявлено неотъемлемымъ королевскимъ правомъ, т. е., въ силу этого закона право жить и дышать сдѣлалось, въ нѣкоторомъ смыслѣ, особенной привиллегіей. Между тѣмъ, толпы нищихъ и бродягъ, осаждая главные города и большія дороги, съ каждымъ днемъ прибывали. Чтобъ избавиться отъ нихъ, правительство устроило въ Ліонѣ и Парижѣ общія богадѣльни, и въ то же время, подъ угрозой плети и галеры, запретило просить милостыню у церквей, на улицахъ и площадяхъ, днемъ и ночью. Но этого было слишкомъ мало; зло лежало гораздо глубже филантропическихъ мѣръ. Чтобъ составить болѣе наглядное понятіе о современномъ состояніи общества, мы приведемъ здѣсь одинъ фактъ -- голодъ Франціи въ тотъ самый годъ (1662), когда Кольберъ вступилъ въ управленіе. Не урожай и запрещеніе парламента составлять компаніи для продажи хлѣба или собирать зерновые запасы распространили паническій ужасъ среди бѣднаго народа. "Городскіе жители, пишетъ игуменья одного провинціальнаго монастыря, питаются, подобно поросятамъ, мякиной, размоченной въ чистой водѣ, и почли бы счастливыми, еслибъ имѣли ее вдоволь. Въ канавахъ и грязи они собираютъ полусгнившіе обрубки капусты, варятъ ихъ съ отрубями и жалобно просятъ тресковой соленой воды, выливаемой на улицахъ, но имъ отказываютъ въ ней. Множество порядочныхъ семействъ страдаютъ отъ голоду и стыдятся говорить о томъ; двѣ дѣвушки, о нищетѣ которыхъ не знали, скрытно ѣли мякину съ молокомъ. Лицо, которое застало ихъ за этой пищей, было такъ тронуто, что заплакало вмѣстѣ съ ними".
"Подумайте о печальныхъ слѣдствіяхъ этой почти общей бѣдности. Одинъ человѣкъ, послѣ нѣсколькихъ голодныхъ дней, повстрѣчалъ добраго крестьянина, предложившаго ему обѣдъ; но ослабѣвшій и истощенный желудокъ не сварилъ пищи, и онъ немедленно умеръ. Другой не далѣе какъ вчера зарѣзался съ отчаянія, чтобъ избѣжать мученій голодной смерти. Здѣсь же нашли женщину, умершую отъ голода съ ребенкомъ на груди, которую онъ сосалъ и послѣ смерти, но черезъ три часа скончался. Одинъ мерзавецъ, у котораго трое дѣтей, съ слезный на глазахъ, просили хлѣба, убилъ ихъ и потомъ самъ уничтожилъ себя... Другой, котораго умоляла жена подѣлиться съ ней кускомъ хлѣба, сбереженнаго имъ, нанесъ ей шесть ударовъ топоромъ, и скрылся. Коротко, не проходитъ дня, чтобъ не находили мертвецовъ отъ голода въ домахъ, на улицахъ и поляхъ; нашъ мельникъ встрѣтилъ одного бѣдняка, котораго хоронили при дорогѣ".
"Наконецъ бѣдность и голодъ дѣлаются такъ повсемѣстными, что въ окрестностяхъ, говорятъ, половина крестьянъ кормятся травой, и что мало такихъ дорогъ, гдѣ не валялись бы мертвыя тѣла"... Мы останавливаемся на этой потрясающей картинѣ, отъ которой кровь стынетъ въ жилахъ; не думаемъ, чтобъ она была преувеличена, потому что авторитетъ Вобана вполнѣ подтверждаетъ ее. Между тѣмъ, какъ тысячи этихъ несчастныхъ питались мякиной или умирали съ голоду, въ тотъ же годъ и, можетъ быть, въ то же время, въ Парижѣ, на улицѣ Сэнъ-Жермень, въ донѣ герцога Ришелье былъ давъ великолѣпный вечеръ королевской Фамиліи. За столомъ, покрытомъ серебромъ и фарфоромъ, сидѣло пять-сотъ посѣтителей, изъ которыхъ многіе, замѣчаетъ историкъ, прокормили бы нѣсколько семействъ однимъ перстнемъ или ожерельемъ.
Вечеръ стоилъ безславному потомку славнаго предка пятьдесятъ тысячъ ливровъ, изъ которыхъ десять тысячъ было брошено только на плоды и вино. (Colbert, par Clément, гл. II. Histoire de l'économie politique, par Blanqui, t. II, стр. 430--440. Mémoires du règne de Louis XIV, кн. 3, стр. 77, 99 и проч.).
Вотъ та Франція, которую Кольберъ засталъ въ первые дни своего министерства. Мы ужъ замѣтили, что онъ лучше, чѣмъ кто-либо могъ понимать нужды народа, и дѣйствительно, онъ обратилъ вниманіе прямо на него. Первымъ дѣломъ Кольбера было уничтоженіе или преобразованіе тѣхъ вопіющихъ злоупотребленій, которыя мѣшали осуществленію его плановъ. Онъ хотѣлъ прежде разчистить почву, потомъ уже сѣять. Реформы его начались съ государственныхъ податей.
Въ 1661 году Франція платила девяносто милліоновъ подати, изъ которыхъ государство получало только около тридцати пяти милліоновъ, то есть, немногимъ болѣе третей части, за исключеніемъ расходовъ по сбору и содержанію чиновниковъ. Изъ этихъ податей самая ненавистная для народа была подушная подать (l'impot sur les tailles); она стѣсняла народъ до невѣроятной степени. "Работникъ, говоритъ Форбоне, у котораго нѣтъ никакого состоянія въ его округѣ, и который нуждается въ трудѣ, не можетъ идти въ другой округъ, гдѣ онъ находитъ свое существованіе, не заплативъ оклада въ двухъ мѣстахъ, впродолженіе двухъ лѣтъ, и если онъ переходитъ въ другую общину, впродолженіе трехъ". (Forbonnais. 1664 годъ.) Не говоря уже о неравенствѣ этой подати, за неимѣніемъ полнаго кадастра, который былъ начатъ Кольберомъ и, къ сожалѣнію, не конченъ, не говоря о тягости ея, которую чувствовали всѣ честные министры, не говоря о произволѣ налоговъ, возникавшихъ по мѣрѣ случайныхъ нуждъ, но потомъ обращаемыхъ въ постоянные, здѣсь были два существенныхъ недостатка: во-первыхъ, подложное изъятіе отъ общественныхъ повинностей и во-вторыхъ, самое безсовѣстное воровство сборщиковъ податей. Первое обстоятельство было слѣдствіемъ увеличенія должностныхъ лидъ, которыя, въ сялу королевской привиллегіи, освобождались отъ всякого налога. Само собой разумѣется, что каждый старался выйдти изъ податнаго состоянія, чтобъ воспользоваться этимъ правомъ. Между тѣмъ, какъ число плательщиковъ убывало, съ другой стороны количество самой подати съ каждымъ годомъ возрастало, и тягость ея тѣмъ чувствительнѣе падала на комуну. Притомъ, многіе поддѣлывали или пріобрѣтали подкупомъ дворянскія грамоты или выпрашивали такія должности, которыя ставили въ разрядъ привилегированнаго сословія. Жалобы провинцій были постоянныя, но при отсутствія правильнаго контроля и совершенномъ равнодушіи къ народнымъ правамъ, масса паразитовъ росла непомѣрно; она плотояднымъ звѣремъ сидѣла за трупѣ народа. И что особенно было несправедливо,-- это были люди, большею частію, состоятельные, которые безъ особеннаго обремененія могли нести общественныя повинности. Другое злоупотребленіе зависѣло отъ безсовѣстности самыхъ чиновниковъ, которые завѣдывали сборомъ податей. Низшую степень ихъ занимали сержанты или жандармы; въ извѣстные сроки года они обходили деревни, оставляя за собой слѣды, подобные моровому повѣтрію. У несостоятельнаго работника они имѣли полномочіе отбирать все -- одежду, посуду, кровати, скотъ, земледѣльческія орудія, подвергая ихъ въ то же время военнымъ наказаніямъ {Сюлли, какъ мы ужъ сказали, запретилъ отнимать рабочій скотъ и земледѣльческія орудія; но, вѣроятно, это запрещеніе потеряло силу, потому что Кольберъ, въ 1667 году, повторилъ его новымъ эдиктомъ (Colbert, par Clément, стр. 267).}. Такимъ образомъ собранныя, или лучше выбитыя, суммы переходили черезъ руки другихъ инстанцій и когда достигали королевской казны, въ наличности ихъ было не болѣе трети. Поэтому государство жило долгомъ, забраннымъ впередъ за два года. За то министерству финансовъ было открыто полное раздолье составлять громадныя состоянія въ нѣсколько лѣтъ. Мазарини оставилъ своему потомству пятьдесятъ милліоновъ ливровъ, а Фуке, какъ мы видѣли, могъ бросать по девяти милліоновъ на украшеніе загородныхъ дачъ.