Какъ ни опасно было мутить грязнымъ болотомъ, въ которомъ купалось самое сильное сословіе, какъ ни трудно было затрогивать вопросъ самаго чувствительнаго свойства, но его надо было поднять, потому что рана слишкомъ наболѣла, и Кольберъ рѣшился, если не истребить, то поправить зло. Въ ноябрѣ 1661 года вышелъ королевскій эдиктъ, который угрожалъ примѣрнымъ наказаніемъ "виновникамъ или соучастникамъ грабительства, которое совершается уже нѣсколько лѣтъ, и необычайнаго воровства, истощившаго наши финансы и раззорившаго наши провинціи" (Clément, страница 98). Вся вина, какъ водится, была отнесена къ войнамъ и неурядицамъ старыхъ временъ. Вслѣдъ затѣмъ была учреждена "палата юстиціи" (Chambre de Justice), которой былъ ввѣренъ главный надзоръ за исполненіемъ финансовыхъ обязанностей. Мѣра была строгая, но доселѣ она не искажала юридическаго характера. Къ сожалѣнію, Кольберъ рѣдко умѣлъ остановиться во время, и почти всегда отъ энергическаго пріема переходилъ къ жестокому деспотизму. Здѣсь именно такъ и было. Самому процессу изслѣдованія преступленій онъ далъ варварскую черту: во имя короля онъ обѣщалъ награды доносчикамъ, которые откроютъ правительству виновнаго, такъ что всякій полицейскій агентъ ногъ явиться обвинителемъ, тѣмъ болѣе опаснымъ, что подсудимый не имѣлъ на своей сторонѣ даже гласной защиты. Съ тѣмъ вмѣстѣ Кольберъ предписалъ всѣмъ должностнымъ лицамъ, служившимъ по финансовой части, съ 1635 года представить удовлетворительный отзывъ о состояніяхъ ихъ, какъ наслѣдственныхъ, такъ и пріобрѣтенныхъ. "За недостаткомъ же, говоритъ указъ, такого отзыва, по прошествіи восьми дней имѣніе ихъ будетъ схвачено... а противъ лицъ наряженъ чрезвычайный судъ, какъ противъ преступниковъ казеннаго воровства" (Clément, страница 99). И еслибъ они, послѣ втораго срока, впродолженіе одного мѣсяца, не удовлетворили требованіе, все состояніе ихъ будетъ конфисковано безъ возврата. Этого мало; Кольберъ употребилъ самую религію въ пользу своей реформы; онъ приказалъ объявить во всѣхъ церквахъ волю короля и пригласить всѣхъ прихожанъ -- участвовать въ доносѣ на виновныхъ. Такое распоряженіе, обставленное религіознымъ церемоніаломъ и страшными угрозами противъ личности и собственности, возбудило громкій ропотъ. "Первыя дѣйствія палаты юстиціи, говоритъ Клеманъ, распространили ужасъ во многихъ семействахъ; со всѣхъ сторонъ начали остерегаться, чтобъ избѣжать бури. Между замѣшанными лицами, иныя скрывались, иныя прятали драгоцѣнныя вещи и серебро, нѣкоторыя переводили свои имѣнія на другихъ; болѣе же напуганныя спѣшили перебраться за-границу" (Clément, страница 101). За всѣмъ тѣмъ, впродолженіе первыхъ двухъ лѣтъ болѣе семидесяти шпіоновъ было конфисковано у обвиненныхъ, нѣкоторые поплатились жизнію, и палата продолжала терроръ до 1669 года. Точно съ такимъ же мужествомъ и упорствомъ, генералъ-контролеръ боролся съ парижскими мѣщанами за государственные ренты, гдѣ происходилъ тотъ же хаосъ и тотъ же произволъ. Наконецъ, желая раззорить послѣднее гнѣздо "маленькихъ тирановъ народа", онъ уничтожилъ дворянскіе патенты, проданные правительствомъ съ 1634 года. Это распоряженіе было особенно благотворно въ томъ отношеніи, что прекратило поддѣлку и подлоги привиллегированныхъ грамотъ, за которыми укрывались тысячи сановитыхъ воровъ, по всѣмъ угламъ Франціи.
Другая, болѣе важная реформа состояла въ сокращеніи безполезныхъ должностей. Продажа ихъ была одной изъ феодальныхъ привиллегій короля. Такъ, Лудовикъ XII, для уплаты долговъ, сдѣланныхъ его предшественникомъ во время италіянскихъ войнъ, принужденъ былъ пустить въ торгъ всѣ административныя и судебныя мѣста. Впослѣдствіи этотъ торгъ постепенно увеличивался, обратившись въ національный обычай. Онъ былъ вызвавъ не столько политическимъ разсчетомъ, сколько чисто-финансовой необходимостью, и это самая худшая его сторона. Всякій разъ, какъ король чувствовалъ нужду въ деньгахъ, онъ придумывалъ новыя должности, раздавая ихъ желающимъ за опредѣленную плату. Иногда, на одномъ и томъ же мѣстѣ служили три или четыре чиновника, изъ которыхъ каждый покупалъ себѣ извѣстную долю власти, а съ ней и выгоды. Генрихъ IV хотѣлъ обратить ихъ въ наслѣдственное право, по которому каждое ceмейство могло передавать свою должность потомству, какъ недвижимую собственность, съ тѣмъ однакожъ, что каждый годъ оно должно было выдѣлять шестидесятую часть окладной суммы случайнымъ покупщикамъ; но Сюлли, вѣроятно, для болѣе простаго и вѣрнаго счета, вернулся къ старой системѣ. При Лудовикѣ XIV, когда централизація задушила комунальные выборы, эта продажа возросла до коллоссальныхъ размѣровъ. Меръ и староста, прежде назначаемые народомъ, теперь были опредѣляемы королемъ или провинціальными его агентами. Затѣмъ муниципальному совѣту было дано мундирное платье -- атласныя мантіи фіолетоваго цвѣта и горностаемъ обитыя шапки. Народъ ропталъ за уничтоженіе древнихъ выборовъ, "а королевскіе лакеи, замѣтилъ одинъ сатирикъ, радовались новому отличію".
Такимъ образомъ была воспитана особенная каста людей, которые, по самому положенію, стали въ сплошномъ заговорѣ противъ народа. Покупая должность на годъ или на два, они смотрѣли на нее какъ на болѣе или менѣе прибыльную спекуляцію, и старались выжимать изъ націи до послѣдней капли жизненныхъ соковъ. Съ другой стороны и правительство старалось какъ можно выгоднѣй сбыть мѣсто, а какъ имъ будутъ управлять -- этотъ вопросъ былъ для него менѣе, чѣмъ второстепеннымъ. Отъ наемника требовалась не способность и добродѣтель, а толщина кармана и, при случаѣ, покровительство сановника. Растлѣніе нравственнаго характера Франціи, большей долей, принадлежитъ этой продажной бюрократія. Не имѣя ни политической совѣсти, ни гражданской чести, раздѣленная съ народомъ глубокой симпатіей, она развращала вмѣстѣ и власть и подданныхъ. Едва ли можно указать во всей Европѣ бюрократію болѣе бездарную, хищную и анти-народную, какъ французская до революціи 1789 года. Она вмѣстѣ съ феодальной аристократіей приготовила націи тѣ кровавые дни, въ которые чувство мести вырвалось изъ ея груди огненнымъ волканомъ.
Въ экономическомъ отношеніи это сословіе было еще болѣе вредно. Въ рукахъ его сосредоточивалось до четырехъ сотъ девятнадцати милльоновъ мертваго капитала, безполезнаго для земледѣлія и промышленности. (Clément, стр. 263.) Само оно, лишенное производительныхъ силъ, не вносило дѣятельныхъ элементовъ въ то общество, на счетъ котораго жило и богатѣло. Кольберъ посмотрѣлъ на него только съ этой точки. Мая 30-го, 1664 года, онъ обнародовалъ эдиктъ, которымъ уничтожилъ множество прежнихъ судебныхъ должностей и двѣсти пятнадцать секретарскихъ мѣстъ при особѣ короля. Впослѣдствіи онъ опредѣлилъ цѣну каждаго мѣста, возрастъ я способность чиновниковъ, подчинивъ ихъ болѣе строгому контролю. Конечно, эта мѣра только вполовину облегчала зло; но Кольберъ не могъ идти дальше, ни по убѣжденію, ни по обстоятельствамъ, Онъ допускалъ необходимость сложной администраціи, но только требовалъ отъ нея болѣе честной дѣятельности и менѣе тунеядства. Притомъ чрезмѣрные расходы короля часто заставляли его противорѣчить лучшимъ цѣлямъ. Такъ, въ 1672 году, противъ всякаго желанія, онъ долженъ былъ, для пополненія казны, открыть новую продажу должностей, поставивъ въ число королевскихъ чиновниковъ торгашей дичи и супоросныхъ свиней, разносщиковъ ликеровъ и проч. и проч. За всѣмъ тѣмъ реформа его принесла свой плодъ: она освободила самую важную государственную отрасль -- судебную -- отъ аукціоннаго торга.
Наконецъ мы упомянемъ здѣсь о третьей его реформѣ,-- строго экономической и въ высшей степени народной; мы говоримъ объ уничтоженіи внутреннихъ заставъ и таможенъ. Какъ порожденіе феодальнаго самоуправства, внутренняя таможенная система разбросила сѣть безчисленныхъ препятствій и стѣсненій по всей Франціи. Каждый сеньёръ, пользуясь правомъ поземельнаго собственника, опредѣлялъ и собиралъ пошлины за проѣздъ по его владѣніямъ произвольно. И по мѣрѣ того, какъ эти владѣнія дробились, затрудненія коммерческихъ сношенія возрастали. "Купцу, говоритъ Бланки, положительно нельзя было сдѣлать ни одного шага, чтобъ не заплатитъ за право проѣзда -- онъ платили за мосты, за сплавку по рѣкѣ, за проходъ мимо замка, за пыль, которую поднималъ по дорогѣ и за множество другихъ случаевъ". (Histoire de l'économie politique, т. 1, стр. 139.) Послѣ этого не удивительно, если торговля среднихъ вѣковъ болѣе походила на воровство, чѣмъ на соціальную связь людей и народовъ. Гонимый евреи, для котораго деньги были единственнымъ сокровищемъ въ жизни,-- религіей, отечествомъ, правомъ гражданства и властью, поддерживалъ эту связь обманомъ ростовщика. Впослѣдствіи, когда феодальная ограда стала валиться, таможенныя таксы обратились въ мѣстныя права муниципальныхъ обществъ; города и провинціи, ради собственныхъ выгодъ, старались распространить ихъ, какъ можно шире. Пограничныя линіи были повсюду обставлены заставами и сторожками дозорщиковъ. Чтобъ привести, напримѣръ, изъ Анжера въ Марсель, телѣгу хлѣба, надо было заплатить девять разъ пошлину и получить девять квитанцій. Въ одномъ мѣстѣ можно было сплавлять товаръ только водой; въ другомъ -- только сухимъ путемъ; такъ надо было объѣхать охотничій паркъ барина, здѣсь тащиться по ступицу въ грязи, чтобъ не обезпокоить мирную обитель монастыря. Притомъ на каждой страницѣ была своя мѣра, своя монета, свой уставъ и своя расправа. Если мы прибавимъ къ этому разбои на проселочныхъ дорогахъ, невѣжество торговаго класса и безнаказанный произволъ таможенныхъ чиновниковъ, обезпеченныхъ наемными судьями на случай жалобы или процесса, мы составимъ приблизительно-вѣрную картину средневѣковой промышленности.
Кольберъ совершенно понималъ, что для успѣха ея необходимо удалить препятствія, отдѣлявшія производителя отъ потребителя и потомъ вырвать ее изъ рукъ паразитовъ. Но вопросъ былъ такъ запутанъ, что разрѣшить его безъ потрясенія множества частныхъ интересовъ было невозможно. При всей его стойкости, онъ не рѣшился на радикальный переломъ и ограничился только полумѣрой. Въ концѣ 1664 года онъ предложилъ ввести однообразный тарифъ; двѣнадцать лучшихъ провинцій согласились принять его, а остальныя продолжали упорствовать, и нѣкоторыя изъ нихъ, какъ, напримѣръ, Валансъ, держались старой рутины до самой революціи. Съ тѣмъ вмѣстѣ Кольберъ убавилъ пошлины и уничтожилъ многія права ввоза и вывоза. Не смотря на странное раздвоеніе Франціи на двѣ торговыхъ системы, прогрессъ былъ огромный. Почти половина страны усвоила новую систему тарифа; доставка товаровъ сдѣлалась легче, соціальное движеніе прибыло; обращеніе капиталовъ и дѣятельности оживилось; тысячи пустыхъ и часто пошлыхъ формальностей сами собой исчезли. Это улучшеніе было такъ быстро и очевидно, что нѣкоторые города, безъ всякаго приглашенія, послѣдовали примѣру первыхъ. Жалко одно, что Кольберъ, столь рѣшительный въ другихъ обстоятельствахъ. остановился на полпути своего плана; онъ пожертвовалъ величайшимъ результатомъ новой реформы духу партіи, вовсе не опасной, потому что она не имѣла ни ума, ни Бога, ни истины, чтобъ остановить исполненіе идея, на сторонѣ которой было общественное имя и благословеніе народа.
Доселѣ Кольберъ разрушалъ и каралъ; теперь пришло время строить и облегчать; доселѣ онъ былъ преобразователемъ, теперь является законодателемъ. Видя Францію бѣдную, голодную, измученную привилегированными ворами, опутанную долгами и процессами, онъ хотѣлъ пробудить въ ней народныя силы и дать ей богатство. Онъ зналъ, что всѣ данныя условія улучшенія жизни скрывались въ нѣдрахъ страны, но скрывались, какъ зерно въ заброшенной нивѣ, какъ мощь человѣка въ больномъ тѣлѣ. Географическое положеніе у двухъ морей, плодоносная почва, прекрасный климатъ, разнообразіе естественныхъ произведеній и геній народа -- все ручалось за болѣе счастливую судьбу Франціи. Кольберъ понялъ, что источникъ ея бѣдности, между прочимъ, заключался въ одностороннемъ направленіи общественной дѣятельности, ограниченной однимъ земледѣльческимъ трудовъ; что для успѣха этого труда необходимо развитіе мануфактурной промышленности, что равновѣсіе этихъ двухъ силъ есть непремѣнный законъ экономическаго прогресса. Мысль достойная знаменитаго министра! Опыты двухъ-сотъ лѣтъ убѣдили Европу въ ея справедливости, а если она не вездѣ вошла въ совѣты правительствъ, то давно оправдана фактами и принята наукой.
Пояснимъ эту мысль. Экономія труда, какъ одно изъ главныхъ условій цивилизаціи, основывается на гармоніи между производительными силами природы и человѣческой способностью -- употреблять ихъ въ свою пользу. Чѣмъ стройнѣй соединяются эти два начала, то есть, чѣмъ лучше геній человѣка овладѣваетъ разнообразными стихіями природы, тѣмъ выше успѣхъ труда и легче побѣда. Земля вездѣ и всегда служитъ неистощимой кормилицей человѣка, но она отдаетъ сокровища только по мѣрѣ нашего искусства и силы. Цвѣтущее земледѣліе всегда было результатомъ не обилія и богатства почвы, а высокаго гражданскаго развитія; оно требуетъ, кромѣ силы мускуловъ, глубокихъ и разностороннихъ познаній. "Хорошій земледѣлецъ, говоритъ американскій соціалистъ, постоянно старается объ улучшеніи механическихъ орудій, утилизируя тѣ матеріалы, которые прежде не имѣли никакой цѣны для человѣческаго прогресса; и чѣмъ сумма такого труда больше, тѣмъ вознагражденіе его лучше, а цѣнность земли выше. Запуская плугъ глубже, онъ собираетъ плодъ богаче; осушая почву, онъ споритъ свою жатву.... Во всякомъ случаѣ, чѣмъ полнѣй онъ прилагаетъ силы къ ея разработкѣ, тѣмъ трудъ его вознаграждается лучше, если притомъ подъ рукой его находится мѣстный рынокъ." (Princ. of Suc. science. By Carey, т. II, стр. 29,) Такъ жизненные нервы земледѣлія невидимо, но тѣсно соединяются съ общественнымъ образованіемъ, съ политической свободой, съ воспитаніемъ массъ, съ семейнымъ и гражданскимъ благосостояніемъ народа. Въ порядкѣ соціальнаго развитія, оно не предшествуетъ а слѣдуетъ за прогрессомъ промышленности; ему необходимо усовершенствованіе механическихъ искусствъ, открытіе новыхъ способовъ удобренія, разнообразіе въ занятіяхъ и средствахъ жизни. Съ другой стороны, земледѣліе, возведенное на степень правильнаго труда, помогаетъ успѣху мануфактурной дѣятельности, обогащая ее новыми матеріалами и вызывая новыя потребности. Если только эти два органа народнаго богатства дѣйствуютъ согласно, по направленію къ одной цѣли, если мануфактурный трудъ не стѣсняетъ земледѣльческаго, и обратно, общество представляетъ два капитальныхъ явленія: 1) сближеніе производителя съ потребителемъ и 2) улучшеніе земледѣльческаго класса, съ повышеніемъ цѣнъ на сырые матеріалы и съ пониженіемъ на фабричныя произведенія.
Всякое противоположное направленіе ведетъ къ односторонней системѣ, вредной развитію народныхъ силъ; если земледѣліе принимаетъ исключительный характеръ, разрывая соотвѣтственную связь съ мануфактурной промышленностью, неизбѣжно является нищета самаго многочисленнаго класса и богатство немногихъ, живущихъ насчетъ чужаго труда и состоянія: это эпоха рабства и централизаціи. Напротивъ, если фабрика и торгъ вытѣсняютъ земледѣльческій трудъ, общество падаетъ въ другую крайность; оно приноситъ работника въ жертву капиталисту и порождаетъ тотъ соціальный паразитизмъ, съ которымъ идетъ рядомъ бѣдность и развратъ современнаго пролетарія. Во главѣ послѣдней системы стоитъ Англія. Ея коммерческая политика всегда стремилась къ уничтоженію международной солидарности, къ закрытію мѣстныхъ рынковъ и къ разъединенію производителя съ потребителемъ. Это политика эгоизма и смерти, еслибъ мы отняли у нея великія гражданскія начала. Вслѣдствіе системы, основанной на споліаціи человѣческаго труда и слѣдовательно собственности, только одна четвертая часть ея народонаселенія проѵзводитъ, а три -- остаются праздными или безполезными членами общества. "У насъ, говоритъ Стюартъ Миль, десять лавочниковъ работаютъ надъ такимъ дѣломъ, для котораго было бы довольно одного." (Political Economy. By J. S. Mill, т. II, стр. 311.) Нигдѣ, послѣ Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ, экономія механическаго труда не достигаетъ такихъ колоссальныхъ размѣровъ, какъ въ Англіи; паровыя машины ея равняются шести стамъ милльонамъ человѣческихъ силъ; въ распоряженіи ея двадцать тысячъ кораблей, въ четыре милльона съ половиной тоннъ; ея желѣзные рельсы покрываютъ девять тысячъ пять-сотъ шесть миль, по которымъ, въ 1858 году, проѣхало около ста сорока милльоновъ пассажировъ (Carey, т. I, стр. 385. Times, 1859, octob. 17). При такомъ необыкновенномъ движеніи общества и экономіи труда, повидимому, земледѣлецъ долженъ находиться въ возможно-лучшемъ состояніи. Къ сожалѣнію, вотъ безпристрастная оцѣнка его: "Позвольте спросить, говоритъ Кобденъ, какимъ образомъ семейство, состоящее изъ пяти лицъ, въ бѣдномъ состояніи, можетъ жить хлѣбомъ по два съ половиною пенса (семь копеекъ серебромъ) за фунтъ? Никто не можетъ сказать; но посмотрите на крестьянина, когда онъ положилъ свою косу или кирку и сядетъ за обѣдъ подъ навѣсомъ или на чердакѣ, загляните въ его сумку, или войдите въ его хижину въ двѣнадцать часовъ и спросите, изъ чего приготовленъ обѣдъ его семьи: -- изъ хлѣба,-- рѣдко изъ чего-нибудь лучшаго, да и того не всегда вдоволь; изъ его платы ему не остается ничего на чай, сахаръ, мыло, свѣчи или одежду, тѣмъ менѣе -- на воспитаніе дѣтей; что принесетъ ему жатва будущаго года, то уже истрачено имъ на сапоги. И это участь милльоновъ людей, живущихъ подъ нашими дверями; это большинство земледѣльцевъ, о счастіи которыхъ мы такъ много разглагольствуемъ. Никогда на памяти человѣческой состояніе ихъ не было такъ дурно, какъ въ настоящее время." (What next? By Cobden, стр. 45.) Другой ученый экономистъ, долго наблюдавшій соціальное состояніе континента, увѣряетъ васъ, что "ни въ одной странѣ Европы, развѣ за исключеніемъ Турція, южной Италіи и нѣкоторыхъ частей Австрійской имперіи, нѣтъ невѣжественнѣе, безнравственнѣе, безпомощнѣе и бѣднѣе земледѣльческаго сословія, какъ въ Англіи" {"Англійскій земледѣлецъ, говоритъ Кэрей, страдаетъ оттого, что онъ служитъ простымъ орудіемъ въ рукахъ купца, который пользуется имъ, пока онъ нуженъ, а потомъ бросаетъ его, какъ изношенную шапку или перчатку. Средства жизни его вмѣстѣ съ семействомъ видоизмѣняются отъ 6--9 шиллинговъ (71/2--111/4 рублей ассигнаціями) въ недѣлю; изъ этого два шиллинга онъ платитъ ренту за хижину, такъ что ему остается не болѣе двадцати копеекъ ассигнаціями въ денъ, изъ чего онъ долженъ накормить, одѣть, воспитать своихъ дѣтей." (Carey, т. II, стр. 93.)}. (Cocial Condition of England and Europe. By Kay, t. I, стр. 70.) Теперь спрашиваемъ, на что же истрачивается эта колоссальная работа машинъ, паровъ, судоходства и громадныхъ капиталовъ, сносимыхъ въ Лондонъ со всѣхъ концевъ міра? Въ этомъ вопросѣ вся задача нашего вѣка и будущая реформа Англіи. Она истощила всѣ средства, чтобъ отвести ея грозное приближеніе, но вопросъ слишкомъ созрѣлъ и постоянно становится передъ ней, какъ тѣнь отца Гамлета, преслѣдующая своего убійцу. Увлеченная колоніальной системой, она такъ сжилась съ ея меркантильными интересами, что ни громкій протестъ Адама Смита, ни вопль чартистовъ и филантроповъ, ни благородное негодованіе соціальныхъ вождей не могутъ разсѣять ея летаргическаго сна. Эту систему Робертъ Пиль очертилъ нѣсколькими словами: "покупай на самомъ дешевомъ рынкѣ, а продавай на самомъ дорогомъ; захватывай трудъ какъ можно невыгоднѣй для работника, а сбывай его какъ можно выгоднѣй для себя."
По этому правилу древняя британская пословица: "иностранецъ покупаетъ отъ англичанина шкуру лисицы за грошъ, а продаетъ ему одинъ хвостъ ея за шиллингъ," теперь эта пословица обратилась на другихъ народовъ, покоренныхъ Англіей. Она ищетъ богатства не въ трудѣ, а въ деньгахъ, не въ развитіи силъ человѣка, а въ порабощеніи его матеріальнымъ интересамъ дня. Стараясь предупредить вездѣ связь земледѣльца съ фабрикантомъ, она устроиваетъ для цѣлаго міра одну центральную лавку. Извѣстно, какъ она довела Ирландію до упадка ея мануфактуръ и періодическихъ возстаній раздѣтаго и истомленнаго народа. "Ей (т. е., Ирландіи), говорятъ Кэрей, не осталось выбора между переселеніемъ и голодной смертью; мы видимъ, что ирландецъ покидаетъ доятъ отца, и повсюду ищетъ пропитанія, котораго не можетъ дать ему страна, богатая землей и минералами, обильная судоходными рѣками и открытая сообщеніямъ всѣхъ націй" (Carey, т. I, стр. 331--332). Съ тѣмъ вмѣстѣ въ послѣдніе тридцать лѣтъ (1821--1851 г.) убыль народонаселенія достигаетъ здѣсь поразительной цифры -- болѣе одного милльона съ половиной. "Чему надо приписать, спрашиваетъ Кэрей, это необыкновенное явленіе? Конечно, не недостатку земли, потому что около одной трети всей географической поверхности -- включая сюда милльоны самыхъ плодоносныхъ десятинъ королевства -- остаются невоздѣланными. Конечно, не бѣдности этихъ почвъ, потому что онѣ всегда считались самыми лучшими въ предѣлахъ британской имперіи. Конечно, не недостатку минеральныхъ рудъ или угля, потому что желѣзо и камень превосходнаго качества, равно какъ и другіе металлы, находятся здѣсь въ изобиліи. Конечно, не недостатку физическихъ свойствъ ирландца; доказано, что онъ способенъ работать гораздо больше, чѣмъ англичанинъ, французъ или бельгіецъ. Конечно, не отсутствію его умственныхъ дарованій, потому что Ирландія дала Англіи лучшихъ солдатъ и государственныхъ людей, и заявила міру, что она способна къ величайшему нравственному совершенству. И не смотря на всѣ естественныя превосходства, ирландецъ дома -- рабъ поземельнаго собственника, окруженный такой бѣдностью и разоромъ, какого мы не видимъ ни въ одной части образованнаго міра" (Carey, т. I, стр. 331). Бросая взглядъ на эту печальную картину, англійскіе экономисты объясняли ее недостаткомъ мѣстныхъ капиталовъ, чрезмѣрнымъ народонаселеніемъ, образомъ жизни и пищи ирландца, но все это далеко отъ истины; упадокъ земледѣлія здѣсь шелъ въ прямой пропорціи съ уничтоженіемъ мануфактурной промышленности; вывозъ сырыхъ матеріаловъ и отдаленность рынка истощали производительность почвы и сократили кругъ дѣятельности и разнообразіе занятій рабочаго класса. Вслѣдствіе этого, съ одной стороны запросъ на трудъ увеличился, и вознагражденіе уменьшилось, поземельныя ренты поднялись, а средства работника понизились.