Еще ярче выразился этотъ фактъ въ судьбѣ восточной Индіи, которая бѣднѣла по мѣрѣ того, какъ Англія богатѣла. Здѣсь меркантильное зло, подкрѣпленное всѣми жестокостями огня и меча, обратило богатѣйшую страну въ мірѣ въ безгласную жертву нищеты, тиранніи и бунтовъ. Обложенная безчисленными таксами, оцѣпленная таможнями, осажденная военнымъ лагеремъ, ограбленная въ дому, на рынкѣ и на полѣ, Индія, подъ видомъ европейской цивилизаціи, вынесла всѣ бѣдствія покореннаго народа. "Дурное управленіе англійской компаніи, говоритъ Маколэ, было доведено здѣсь до такой крайности, что съ нимъ едва было совмѣстно существованіе общества. Она принудила жителей продавать дешево, а покупать дорого; она безнаказанно оскорбляла полицію, судебные трибуналы и туземныя власти. Между тѣмъ, какъ въ Калькуттѣ быстро росли громадныя состоянія, тридцать милліоновъ людей едва не умирали съ голоду. Они привыкли жить подъ ярмомъ деспотизма, но никогда не видѣли деспотизма, подобнаго нашему... Подъ старымъ правленіемъ, по крайней мѣрѣ, у нихъ было одно облегченіе: когда это становилось невыносимымъ, народъ возставалъ и низвергалъ правительство. Но англійскій гнетъ лежалъ на нихъ крѣпко; это самый жестокій гнетъ варварской тираннія, вооруженный всей силой цивилизаціи. Онъ болѣе походилъ на правленіе злаго генія, чѣмъ на правленіе человѣческаго самовластія". (Speeches. By Macaulay. т. II, стр. 27, 1855.) Послѣднее возстаніе освободило Индію изъ рукъ компаніи, "отмѣтившей свою исторію всѣми злодѣйствами, какія только можно придумать человѣческое воображеніе", но не измѣнило общаго хода англійской политики. Эта политика, со времени плессейской побѣды, постоянно стремилась къ вытѣсненію мѣстныхъ властей и утвержденію централизаціи. Орудіемъ ея была торговля. Вѣрная споліантивному началу, Англія начала съ монополіи труда и произведеній земли. Уничтожая мало-по-малу мануфактурную промышленность, она оставила многочисленному народонаселенію Индіи одну разработку полей. Еще въ концѣ прошлаго вѣка здѣсь процвѣтали богатыя фабрики, съ которыхъ отпускалось шерстяныхъ матерій на 200,000,000 ливровъ; одна Дикка имѣла до 90,000 торговыхъ домовъ. Теперь всѣ эти великолѣпныя заведенія лежатъ въ развалинахъ; Англія перенесла ихъ на бирмингамскія и ливерпульскія факторіи, заставивъ индійца платить не менѣе шиллинга за то же количество хлопчатой бумаги, обращенной въ чулки или рубашки, которое онъ добываетъ съ земли за одно пенни. Фунтъ сахару, пронесенный два раза по океану и прошедшій черезъ руки множества торговыхъ посредниковъ, продается ему въ десять разъ дороже, чѣмъ стоилъ бы на самомъ мѣстѣ. Между тѣмъ, какъ добываніе самыхъ обыкновенныхъ удобствъ жизни сдѣлалось почти невозможнымъ, тысячи работниковъ оставлены безъ дѣла. "Большая часть времени у рабочаго класса въ Индіи, говоритъ Чапмэнъ, пропадаетъ въ лѣности. Я нисколько не думаю обвинять его въ порокѣ; лишенный возможности отпускать излишекъ своихъ произведеній за-границу, съ ничтожными средствами капитала, знанія и механическаго искусства, онъ не можетъ разработывать на мѣстѣ предметы, доставляющіе народу удобства лучшей соціальной жизни; и онъ, дѣйствительно, не имѣетъ никакого желанія работать свыше того, что необходимо для удовлетворенія насущныхъ и самыхъ ограниченныхъ его потребностей... Вѣроятно, половина времени и энергіи индійца погибаетъ даромъ; послѣ того нѣтъ ничего удивительнаго, что страна бѣдная". (Cotton and Commerce of India. By Chapman. стр. 110.) Но это не все; отсутствіе путей сообщенія, соединенное съ потерей времени и капитала, съ изнуреніемъ человѣческихъ силъ и страданіями животныхъ, отнимаетъ послѣднія средства для легкаго обмѣна труда и произведеній. Во время неурожаевъ цѣлые округи томятся голодной смертью, тогда какъ въ другихъ частяхъ имперія земледѣлецъ нуждается въ сбытѣ своего хлѣба. Все это прекратило взаимныя отношенія людей и довело агрикультуру до крайняго запустѣнія. Подобно Ирландіи, почва ея тощала по мѣрѣ уничтоженія фабричнаго труда, пропорціональной нищетѣ, рабству и невѣжеству человѣка, Лучшія пажити, нѣкогда покрытыя роскошнѣйшими жатвами, теперь заброшены; даже долина Гангеса,-- эта обѣтованная земля древняго райи,-- въ настоящую минуту представляетъ жалкій видъ полудикой пустыни.
Матеріальное несчастіе народа всегда тѣсно соединялось съ его нравственнымъ паденіемъ. По мѣрѣ того, какъ исчезала индивидуальная способность индійца и соціальное движеніе, парализированное изсякшими источниками труда, нравственныя связи страны ослабѣвали. Воровство, коварство и ложь вошли въ обыденный порядокъ вещей. "Чѣмъ долѣе, замѣчаетъ Чапмэнъ, мы владѣемъ провинціей, тѣмъ обыкновеннѣй и общѣй становится вѣроломство". Въ самомъ дѣлѣ, чѣмъ глубже проникаемъ въ сѣверо-западныя части Индіи, куда англійская система еще не успѣла пронести своего растлѣнія, тѣмъ общество здоровѣй и нравственнѣй. Въ Пунджабѣ, при всей мѣстной тиранніи, чувство личнаго и общиннаго права, чувство взаимнаго уваженія и отвѣтственности сохранились лучше, чѣмъ въ Бенгалѣ и Мадрасѣ. "Посмотрите, куда угодно, на эту великолѣпную страну, говоритъ Кэрей, вы вездѣ видите упадокъ индивидуальности и силы ассоціаціи, сопровождаемой прогрессивнымъ возвышеніемъ централизаціи; изъ всѣхъ послѣднихъ примѣровъ самымъ разительнымъ служитъ присоединеніе Удской области. Централизація, рабство и смерть всегда идутъ рядомъ, какъ въ матеріальномъ, такъ и нравственномъ мірѣ" (Carey, т. 1, стр. 343).
Къ такому результату, обыкновенно, приводитъ система исключительнаго торга, основанная на монополіи труда, на уничтоженіи мѣстной дѣятельности и на развитіи мануфактурной промышленности въ ущербъ земледѣлію" Отъ Смирны до Кантона, отъ Мадраса до Самарканда, Англія поглотила всѣ туземныя фабрики, и тѣмъ приготовила нищету милліонамъ побѣжденныхъ народовъ ради богатства одной метрополіи. Она чувствуетъ, что такая система, какъ выразился Стимэнъ, со временемъ можетъ потопить ее въ слезахъ и крови безпрерывныхъ бунтовъ угнѣтеннаго Востока.
Возвращаемся къ Кольберу. Главная идея его, какъ сказано выше, состояла въ томъ, чтобъ ввести Францію въ сферу новой промышленной дѣятельности, соединивъ земледѣліе съ фабричной производительностью. Здѣсь мы должны оправдать министра отъ обвиненія, что будто онъ, открывая новые родники народному богатству, совершенно пренебрегъ капитальной отраслью его -- агрикультурой. Какъ человѣкъ системы, онъ, дѣйствительно, увлекся своей преобладающей мыслью, придавая ей гораздо больше значенія, чѣмъ она могла имѣть на самомъ дѣлѣ; но нельзя упрекнуть его въ непониманіи или равнодушіи къ интересамъ земледѣлія. Мы уже видѣли, что онъ сократилъ безполезныя служебныя мѣста, впродолженіе всей жизни старался облегчить общественные налоги, запретилъ отбирать скотъ и орудія у крестьянъ и заботился о введеніи кадастра; мы знаемъ, что онъ употреблялъ всѣ усилія уменьшить или ослабить хищные аппетиты тунеядныхъ сословій, которыя сосали народныя силы, не прибавляя къ нимъ ни одного жизненнаго элемента. Съ этой цѣлью, между прочимъ, онъ убавилъ норму процентовъ съ внутреннихъ займовъ, которыми жили болѣе двухъ-третей всего народонаселенія. Видя, что съ одной стороны духъ спекуляціи породилъ множество людей, богатѣвшихъ единственно на-счетъ. нуждъ и бѣдности народа, съ другой -- нищета сельскихъ работниковъ принуждала ихъ часто обращаться къ заимодавцамъ, онъ ограничилъ выгоды первыхъ и поднялъ значеніе вторыхъ. Убѣжденный, что производительный трудъ есть самое вѣрное средство къ достиженію общественнаго довольства, онъ хотѣлъ уронитъ стоимость денегъ и тѣмъ возвысить цѣнность земли и человѣка. Наконецъ онъ возставалъ противъ безумной роскоши двора, разорительныхъ воинъ и еще болѣе разорительнаго содержанія огромной арміи, пожиравшей десятую часть государственныхъ доходовъ (Clément, стр. 264--269). Изъ всего этого видно, что Кольберъ отнюдь не пренебрегалъ земледѣльческимъ трудомъ и судьбой двадцати милліоновъ Франціи.
Но если нельзя обвинить его въ исключительномъ направленіи его системы, то надо согласиться, что дѣятельность его была односторонней, потому спеціальная цѣль его состояла въ развитіи мануфактурной промышленности. Сна~ чала онъ только чувствовалъ ея недостатокъ; потомъ, разработывая одну отрасль за другой и угадывая счастливые результаты ихъ, глубже и глубже заходилъ въ область своихъ идей и предпріятій. Малѣйшій признакъ успѣха одушевлялъ его новыми надеждами, и всякое препятствіе возбуждало новую энергію. Съ его деспотическими инстинктами и упрямствомъ систематическаго характера, онъ потратилъ много времени и средствъ единственно на то, чтобъ настоять на своемъ замыслѣ, выполнить его во-что бы то ни стало. Поэтому ошибки его также поразительны, какъ велики и смѣлы самые планы. "Я не могу не увлекаться работой, писалъ онъ брату въ 1674 году, потому что кромѣ ея не знаю другаго удовольствія въ мірѣ... Передо иной такъ много новыхъ открытій и соображеній, что еслибъ моя жизнь состояла изъ тысячи жизней, то и тогда я далеко не достигъ бы желаемой цѣли. Чего бы моя рука не коснулась, все требуетъ или поправки или разрушенія, и чѣмъ дальше развивается мой планъ, тѣмъ больше вызываетъ на мысль, обсужденіе и дѣло; но взявшись за дѣло, я рѣдко умѣю остановиться, не увидѣвъ послѣдняго результата, какой бы онъ ни былъ". (Correspondance de Colbert. А la bibliotèque du Louvre. No 12). Это говоритъ дѣйствительный министръ и человѣкъ, вовсе не упругаго характера. Такіе темпераменты способны къ величайшему злу или добру, смотря по обстоятельствамъ. Это тѣ планеты нравственнаго міра, которыя свѣтятъ и жгутъ, живятъ и мертвятъ, по мѣрѣ разстоянія отъ предмета. Упорная и тиранническая воля Кольбера тѣмъ болѣе вредила его свѣтлому настроенію духа, что онъ дѣйствовалъ подъ вліяніемъ другой воли, не менѣе стойкой, и болѣе грубой.
Но не столько личный характеръ, сколько предразсудки вѣка и царствованіе Лудовика XIV перепутали лучшіе его замыслы и осудили его систему на величайшія ошибки. Основной принципъ былъ понятъ вѣрно, но примѣненіе его было ложно. "Поэтому въ администраціи этого государственнаго человѣка надо строго различить идею отъ факта, теоретическое соображеніе отъ практическаго результата. Иногда самыя чистыя и благородныя намѣренія его оканчивались самыми вредными послѣдствіями. " Всегда великолѣпный въ идеяхъ, говоритъ Шуази, онъ быль почти всегда несчастенъ въ исполненіи... Онъ организовалъ всевозможныя мануфактуры, которыя стоили больше чѣмъ онѣ приносили; онъ учредилъ компанію восточной Индія, не имѣя достаточнаго фонда и не сообразивъ, что французы, нетерпѣливые но природѣ и въ этомъ отношеніи вовсе не похожіе на голландцевъ, никогда не могли жертвовать капиталомъ впродолженіе тридцати лѣтъ на такое предпріятіе, изъ котораго они не извлекали никакой выгоды". (Цит. Clément, стр. 229). Осматривая дѣятельность Кольбера вообще, мы чувствуемъ, что надъ всѣми его планами тяготѣла какая-то внѣшняя разрушающая сила. "Я не знаю, пишетъ онъ, огорченный глухимъ ропотомъ провинцій, почему мнѣ суждено встрѣчать тысячи препятствій тамъ, гдѣ я вправѣ ожидать полное сочувствіе... Какъ будто духъ зла нарочно опрокидываетъ то, что я строю". (Correspondance de Colbert. No 16). Къ сожаіѣнію, Кольберъ не замѣтилъ, что этотъ духъ зла скрывался въ немъ самомъ и въ обстоятельствахъ, выше которыхъ онъ не могъ или не умѣлъ стать.
Какъ государственный дѣятель, онъ вполнѣ исповѣдывалъ вѣру своего вѣка. Его политическія убѣжденія были убѣжденіями Ришелье и Лудовика XIV. Централизація Франціи казалась ему идеаломъ совершенства; обманутый ея наружнымъ блескомъ и силой, онъ помогалъ королю затягивать народную жизнь въ пустыя административныя формы, и тѣмъ стѣснять ея естественное теченіе. Гдѣ бы ни проявилась индивидуальная воля общества,-- въ протестѣ парламента или генеральныхъ штатовъ, въ просьбѣ торговой компаніи или цѣлой провинціи, онъ всегда принималъ сторону власти, какъ будто правота неразлучна съ силой. И если общественное мнѣніе противорѣчило интересамъ ея или его личнымъ воззрѣніямъ, имъ не уважалъ, это мало -- онъ часто презиралъ его. Онъ думалъ, что чѣмъ больше государство вмѣшивается въ намѣренія, желанія и дѣйствія частнаго лица, не оставляя ему ни свободы совѣсти, ни домашней защиты, тѣмъ счастливѣе народъ. Такое убѣжденіе, естественно, привело Кольбера отъ политическаго принципа къ ложному экономическому воззрѣнію; оно было главнымъ источникомъ всѣхъ его заблужденій и постоянныхъ противорѣчій самому себѣ. Искренно желая разбудить дремавшія силы Франціи, онъ разбудилъ ихъ для того, чтобъ заковать въ новыя цѣпи; предполагая облагородить трудъ и возвысить его цѣну, онъ унизилъ его до непонятнаго рабства. Поэтому творчество идеи его, сила характера и двадцать лѣтъ строго-выдержанной дѣятельности окончились печальными результатами. Онъ оставилъ Франціи двѣсти семьдесятъ шесть морскихъ сооруженій, обогатилъ ее фабриками, далъ возможность королю совершить нѣсколько блистательныхъ походовъ и построить нѣсколько великолѣпныхъ дворцовъ, но народу не далъ ни богатства, ни правильно-организованнаго труда. Послѣ его смерти земледѣльческое сословіе находилось въ худшемъ положенія, чѣмъ во времена Сюлли. Кто бы могъ подуѵать, что, послѣ всѣхъ его добрыхъ желаній, народъ могъ такъ бѣдствовать, какъ это видно изъ слѣдующаго отзыва герцога Ледитьера: "Я увѣрился, пишетъ онъ Кольберу въ 1675 году, и считаю долгомъ извѣстить васъ, что большая часть жителей вашей провинціи (Дофине) -- пробивалась впродолженіе зимы пищей изъ желудей и корней и теперь они ѣдятъ траву и древесную кору". (Clément, стр. 279). Такое положеніе не было исключеніемъ одной или двухъ провинцій; напротивъ, подобныя донесенія приходили къ Кольберу со всѣхъ частей Франціи. Онъ отвѣчалъ на нихъ постояннымъ запрещеніемъ вывозить зерновой хлѣбъ за-границу, но запрещенія если и облегчили зло, то на нѣсколько мѣсяцевъ, и увеличивала его на будущее время. "Администрація Кольбера, справедливо замѣчаетъ Клеманъ, представляетъ единственное и грустное зрѣлище министра, который. не смотря на горячее сочувствіе благу народа, сдѣлалъ ему, можетъ быть, болѣе зла". (Clément, стр. 281). Такова участь государственныхъ реформъ, постановленныхъ на ложныхъ основахъ...
Идею централизаціи и неизбѣжнаго съ ней деспотизма, Кольберъ выразилъ во всѣхъ административныхъ актахъ. Онъ, прежде всего, примѣнилъ ее къ ремесленнымъ корпораціямъ, которыя въ его время потеряли смыслъ. Какъ единственная защита противъ феодальнаго самоуправства, онѣ образовались въ средніе вѣка вслѣдствіе того же притязанія на власть и привиллегію, которое господствовало въ замкѣ, монастырѣ и школѣ. Мастерская, подобно кельѣ, допустила іерархію работниковъ, управляемыхъ своимъ уставомъ, своими синдиками, совѣтами и адвокатами. Сложившись въ крѣпко-замкнутую касту при Лудовикѣ Святомъ, она постепенно усложняла стѣснительныя правила, пока не довела ихъ до ненавистной монополіи. Не было ни одной, самой ничтожной отрасли труда, которая бы не была обложена налогомъ и не составляла исключительнаго цеха. Такъ четыре отдѣльныя корпораціи занимались выдѣлкой шляпъ -- одна производила только шерстяныя, другая цвѣтныя, третья -- съ павлиньими перьями, четвертая -- суконныя; одна могла дѣлать только ножи, а другая только ножевые черенки. Притомъ каждая стремилась захватить въ свои руки какъ можно болѣе монополіи и привиллегій. Отсюда происходили постоянныя столкновенія между цеховыми сословіями и безконечные процессы, въ свою очередь порождавшіе безконечную бюрократію.
Къ концу XVII вѣка судебныя издержки по тяжбамъ ремесленниковъ дошли болѣе чѣмъ до пятисотъ тысячъ франковъ. (Blanqui, т. I, стр. 311). Генрихъ III и его пріемники, увеличивая число цеховъ, въ тоже время облагали ихъ болѣе и болѣе тяжелыми таксами, такъ что мастеровой только начинавшій свое ремесло, былъ собственностью цеховаго тирана; хозяинъ (maitre) имѣлъ право заставлять его работать подъ палочными ударами и если онъ послѣ семи или восьми лѣтъ добивался званія компаніона въ Бордо или Ліонѣ, съ переходомъ его въ Парижъ или Орлеанъ онъ обязанъ былъ начинать снова съ простаго ремесленника. До какихъ нелѣпостей не доводитъ система, враждебная духу свободы. Но если производителю, рабу своего цеха, было тяжело, то потребителю, рабу лавки, было отнюдь не легче; онъ пріобрѣталъ удобства жизни на условіяхъ, произвольно налагаемыхъ той или другой корпораціей. Злоупотребленія наконецъ были такъ очевидны и вредны развитію промышленности, что общество требовало отмѣны ихъ громко. Въ 1614 году генеральные штаты формально протестовали, предполагая уничтожить всѣ цехи, основанные съ 1576 года и предоставить свободный выборъ и занятіе ремесломъ "всѣмъ бѣднымъ подданнымъ короля". (Clément, стр. 220). Но протесты забывались, и купеческій феодализмъ, болѣе ненавистный чѣмъ аристократическій и духовный, продолжалъ угнетать пролетарія и народъ. Кольберъ встрѣтился съ этимъ предразсудкомъ въ то время, когда нелѣпость его вполнѣ разоблачалась: и за всѣмъ тѣмъ, онъ не только не ослабилъ, но укрѣпилъ его новыми распоряженіями. Думая одушевить мануфактурную промышленность и избавитъ ее отъ соперничества съ англійскими, голландскими и фламандскими фабриками, онъ хотѣлъ образовать способныхъ и дѣятельныхъ работниковъ. Но чтобъ образовать ихъ онъ избралъ средство, совершенно противоположное цѣли, замѣнивъ послѣднюю свободу труда принужденіемъ, страхомъ и угрозой. Ему казалось, что довольно королевскаго указа, чтобъ пробудить въ работникѣ усердіе и знаніе -- дѣла. Ему казалось, что чѣмъ больше правительство связываетъ руки мастероваго, тѣмъ онъ будетъ умнѣй и энергичнѣй. Это обыкновенная метода старыхъ педагоговъ, которые учатъ религіи и всякому добру розгой. Слѣдуя этой системѣ, Кольберъ предписалъ "основать цехи тамъ, гдѣ ихъ не было, и дать всѣмъ корпораціямъ статуты, чтобъ съ помощію ихъ возвысить качество произведеній" (Clément, стр. 242). Въ 1666 году онъ издалъ эдиктъ, въ которомъ говорилось такъ: "ремесленники, дозволяя себѣ полную свободу производить матерію разной длины и широты, слѣдуютъ собственнымъ капризамъ; поэтому продажа ихъ значительно уменьшилась, по причинѣ дурнаго издѣлія, къ общей невыгодѣ всѣхъ и каждаго". (Clément, стр. 251). Что нужно было, чтобъ возстановить продажу? По мнѣнію Кольбера надо было предписать закономъ -- опредѣленную мѣру каждой матеріи, качество и цвѣтъ ея. Далѣе онъ назначилъ возрастъ, когда мастеровой могъ сдѣлаться хозяиномъ, какая работа могла быть отдана мальчикамъ и какая дѣвушкамъ. Точно такими же правилами опредѣлялась фабрикація суконъ, ковровъ, мебели, стекла и проч. Въ инструкціи, состоявшей изъ 117 пунктовъ, встрѣчаются такія мелочи, которыя скорѣе походятъ на комическій фарсъ, чѣмъ на идею законодателя. Такъ, между прочимъ, было приказано торгашамъ вывѣшивать у своихъ лавокъ бѣлые водоемы, чтобъ отличить лавочниковъ отъ лѣкарей, которые выставляли желтые; только брадобрѣямъ-парикмахерамъ дозволялось продавать волоса, а всѣмъ другимъ было запрещено, развѣ только они принесутъ къ первымъ свои собственные. Весь этотъ административный соръ сваливался въ парламентъ и, за его скрѣпой, разносился по всей Франціи. Составителями регламентовъ были, обыкновенно, привиллегированныя лица, изъ того же цеховаго сословія, которыя, разумѣется, не упускали случая придавить работника въ пользу собственныхъ интересовъ. За исполненіемъ ихъ наблюдали особенные агенты; штрафы и конфискаціи увеличивались по мѣрѣ того, какъ усложнялись предписанія. Все это возмущало общественное мнѣніе; работники не хотѣли повиноваться узаконеніямъ, а хозяева искали случая избѣжать ихъ обманомъ или подкупомъ; повсюду слышался ропотъ, иногда сопровождаемый серьезными оппозиціями. Кольберъ, по обыкновенію упорствовалъ: гдѣ истощились его увѣщанія и кроткія мѣры, тамъ онъ прибѣгалъ къ тиранніи. Въ статутѣ амьенской мануфактуры было указано: "если въ ткани найдется хоть одна свѣжая и мокрая нитка,-- съ цѣлію обмануть вѣсомъ, такую ткань слѣдуетъ сожечь на огнѣ". (Clément, стр. 236 -- 239). "Какъ будто, справедливо выражаетъ Клеманъ, не было другаго, болѣе разумнаго средства, высушить нитку, какъ спалить ее на огнѣ". (Тамъ же). Съ тѣмъ вмѣстѣ для всей Франціи было введено въ обычай выставлять товары, выпущенные съ фабрики не въ томъ видѣ, въ какомъ предписывалъ законъ,-- выставлять у позорнаго столба на площади, съ именами виновныхъ. Теперь нельзя не изумляться, какимъ образомъ народъ могъ вынесть это драконово законодательство и какимъ образомъ французская промышленность не задохлась подъ этой массой эдиктовъ., "Эта нація, говоритъ Форбоне, обвиняемая въ непостоянствѣ, самая упорная въ тѣхъ случаяхъ, когда нужно сохранить ложныя мѣры, одинъ разъ принятыя ею". (Recherch. et consider. sur les finances de France, т. III., стp. 19).
За всѣмъ тѣмъ, благодаря духу времени и прогрессу общества, многіе мануфактуры, созданные Кольберомъ, процвѣтали. Фабрики шелковыхъ тканей, Гобеленовъ и обоевъ сохранили доселѣ блескъ и всемірную репутацію. Образованіе послѣдующихъ поколѣній сообщило имъ тотъ единственный изящный вкусъ, который составляетъ огромный капиталъ народнаго богатства и отличительную черту французскаго генія. Но надо знать, чего онѣ стоили народу во время Кольбера. Чтобъ перевести во Францію иностранныя мануфактуры, которыхъ еще не было, и поощрить основателей ихъ, государство истрачивало каждый годъ до 12,000,000 ливровъ; отъ 1661--1710 поддержаніе одной фабрики Гобеленовъ и мыла стоило казнѣ 3,945,643 ливра. (Clément, стр. 227). Притомъ вліяніе Кольбера на его преемниковъ было самое вредное въ томъ отношенія, что они, слѣдуя его фискальному направленію, не имѣли ни его таланта, ни любви, чтобъ уравновѣсить зло гибельной системы. Думая, что прогрессъ промышленности заключается не въ развитіи народа и свободной дѣятельности человѣка, а въ приказаніяхъ правительства и надзорѣ полицейскихъ агентовъ, они приняли призракъ за дѣйствительную силу, и наводнили Францію эдиктами, регламентами и статутами. Эта манія творить на бумагѣ учрежденія, компаніи и разныя отрасли труда, не вызванныя внутреннимъ процессомъ народной жизни, продолжалось до самой революціи, которая обратила въ пыль картонное построеніе десяти вѣковъ. По крайней мѣрѣ не облегчила ли она работника на счетъ общихъ лишеній? Такой вопросъ походятъ на слѣдующій: "будетъ ли скорѣе ходитъ пѣшеходъ, если набьютъ ему на ноги колодки." Даже въ настоящую минуту, когда Франція перешла два радикальныхъ финансовыхъ кризиса, три европейскихъ революціи и нѣсколько гражданскихъ войнъ, положеніе ремесленника, на мнѣнію Корбона, ничѣмъ не лучше, если не хуже, бѣлаго негра. (De l'enseignement professionnel. Par А. Corbon, стр. 25). Если такъ теперь, то что же должно сказать о его состояніи за двѣсти лѣтъ, когда цѣлыя провинціи часто питались травой и желудями, когда личность человѣка стоила немногимъ больше вьючнаго животнаго, когда нищету считали непремѣннымъ удѣломъ народа, оскверняя этимъ софизмомъ святое имя Провидѣнія.... Напротивъ, мы готовы думать съ Жюль Симономъ, что именно этой системѣ Франція обязана современнымъ безвыходнымъ положеніемъ рабочихъ сословій и параличнымъ состояніемъ труда. "Намъ предстоитъ одна реформа, говоритъ французскій профессоръ,-- не отказываться отъ свободы, а довершить ее. Доселѣ вы только предвидѣли ее. Вы идете, связанные корпораціями, патентами, монополіями, статутами, привиллегіями, таможнями, запретительными правами и инквизиціей.... Работникъ безъ сомнѣнія страдаетъ, но развѣ онъ будетъ страдать меньше, еслибъ вы закрыли половину фабрикъ? Вы говорите объ организаціи труда, а организуете лобное мѣсто.... Вы хотите реформъ, но развѣ преобразовать человѣка -- значитъ опошлять его? Спросите у экономистовъ, они скажутъ, что свобода творитъ ремесленника; спросите у философовъ, они скажутъ, что изъ всѣхъ сихъ первая и творческая сила -- талантъ; не душите его!..." (La Liberté, par Jules Simon. 1859. T. II, стр. 162--163).