Еще больше деспотическихъ стремленій выразилъ Кольберъ въ своей запретительной системѣ; она была также результатомъ его любви къ централизація и бюрократической маніи. Мы, конечно, не вправѣ обвинять его въ этой системѣ безусловно, потому что она въ ту эпоху господствовала повсюду; мы не можемъ никогда и нигдѣ признать ея справедливости по принципу, но есть періоды въ жизни каждаго народа, когда она оправдывается по факту. Во второй половинѣ XVII вѣка, при всеобщемъ невѣжествѣ промышленныхъ сословій, при отсутствіи всякой международной солидарности, при злоупотребленіяхъ привиллегированныхъ классовъ, наконецъ при политической организаціи Франціи подъ правленіемъ Лудовика XIV, она была также естественна, какъ настоящая тюрьма и ссылка. Правительства, покровительствуя труду и успѣху торговли, думали, что они, дѣйствительно, покровительствуютъ обществу, ни" сколько не догадываясь, что ихъ слишкомъ отеческая заботливость предоставила народъ чистому произволу судьбы. Этого мало; не зная, гдѣ остановиться на пути протекціонной системы, они положительно вредили соціальному прогрессу, увеличивая бѣдность рабочихъ классовъ и замедляя совершеннолѣтіе народовъ. Положимъ, что намѣренія ихъ были хороши, но однихъ намѣреній недостаточно, когда практическое осуществленіе ихъ ведетъ къ другимъ результатамъ. Представимъ, еслибъ винные откупщики всего міра согласились уничтожить моря и рѣки, чтобъ отнять у насъ воду для утоленія жажды и тѣмъ поднять значеніе самого промысла, заставивъ насъ пить одно вино и водку; разумѣется, ихъ торгъ процвѣлъ бы и распространился повсюду. Представимъ, что ламповые мастера, для поощренія своей промышленности, запретили бы солнцу освѣщать насъ; разумѣется, они обогатились бы скоро; но большинство и въ томъ и въ другомъ случаѣ пострадало бы. Въ этомъ главная ошибка всякой запретительной системы: она удовлетворяетъ минутнымъ интересамъ или извѣстной кучкѣ людей на счетъ общаго зла и въ ущербъ милльонамъ. "Я могу выразить, говоритъ Жюль Симонъ, предупредительную систему въ двухъ словахъ: это система недовѣрія въ гражданину и полной довѣренности къ правительству". (La Liberté. J. Simon, т. II, стр. 225.)
Кольберъ возвелъ эту фаталистическую систему на степень классическаго авторитета. Онъ приложилъ ее не только къ мануфактурному, но и земледѣльческому труду. Мысль его, какъ всегда, была благородная, по примѣненіе ея нелѣпое. Желая сблизить земледѣльца съ фабричнымъ производителемъ и обезпечить Франціи самое существенное довольство; особенно въ продовольствіи войскъ на зимнихъ квартирахъ, онъ запрещалъ вывозъ зерноваго хлѣба заграницу. Эти запрещенія были тѣмъ разорительнѣе для народа, что они не имѣли ни опредѣленныхъ періодовъ, ни уважительныхъ причинъ; они въ расплохъ заставали купца и земледѣльца, подрывая ихъ кредитъ другъ къ другу. Впродолженіе четырнадцати лѣтъ (1669--1683 годъ) вывозъ былъ прекращееъ на пятьдесятъ шесть мѣсяцевъ. Такой произволъ министра, часто основанный на воображаемомъ опасеніи, почти совсѣмъ остановилъ внутреннюю торговлю хлѣбомъ; лучшія поля были брошены, энергія и довѣріе работника упали и напуганное общество каждые три года испытывало непремѣнный голодъ. Состояніе деревни было самое жалкое. За недостаткомъ первой необходимости, и всѣ остальныя жизненныя потребности вздорожали. Буа Гильберъ высчиталъ, что пара чулковъ, стоившая въ началѣ XVII столѣтія пятнадцать су (семьдесятъ пять копеекъ ассигнаціями), черезъ сто лѣтъ продавалась въ пять разъ дороже, между тѣмъ какъ хлѣбъ оставался при той же цѣнѣ или сравнительно съ прежнимъ временемъ значительно понизился. Такъ отъ 1656--1665 гектолитръ стоилъ восемнадцать ливровъ, а отъ 1666--1686 годъ -- десять ливровъ. По мѣрѣ того, какъ производительность земли и добываніе сырыхъ матеріаловъ сократились, большая часть грубыхъ мануфактуръ, которыхъ издѣлія были особенно важны для народа, упали, когда правительство не поддерживало ихъ. Кольберъ разсылалъ приказы, погонялъ одного курьера за другимъ въ провинціи, совѣтовался, сердился, снова запрещалъ и снова дозволялъ, но все было напрасно. Земледѣліе падало, а съ нимъ и благосостояніе всей страны. "Эту ошибку министра, говоритъ Клеманъ, столь замѣчательнаго во всѣхъ отношеніяхъ, надо считать общественнымъ бѣдствіемъ; послѣдствія ея были самыя печальныя. Грустно сказать, что никогда состояніе сельскихъ жителей не было такъ бѣдно, какъ въ правленіе Лудовика XIV и даже во время администраціи Кольбера, то есть, въ самый прекрасный періодъ царствованія и въ началѣ тѣхъ великихъ роковыхъ войнъ, которыя отуманили большую часть его жизни." (Clément, стр. 278.) Теперь понятно, что "злой духъ, который разрушалъ то, что строилъ Кольберъ", заключался въ самомъ характерѣ его дѣятельности. Не угадавъ великой тайны народнаго богатства -- свободы труда и индивидуальной независимости, онъ самъ уничтожилъ плоды своей свѣтлой мысли. Это былъ неутомимый строитель грандіознаго зданія на песчаной почвѣ; прежде чѣмъ онъ завершилъ его, увидѣлъ, что основаніе рушилось.
Но могъ ли Кольберъ, въ свое время, если не оцѣнить, то предвидѣть идею свободнаго труда? Разумѣется, могъ. Ее понималъ и выразилъ Локкъ въ Англіи, ее предчувствовали во Франціи {Еще въ 1623 году, одинъ безъименный авторъ издалъ въ Парижѣ сочиненіе подъ слѣдующимъ заглавіемъ: Le nouveau Cynée ou discours des occasions et moyens d'établir une paix générale et la liberté du commerce par tout le monde. Впослѣдствіи Сэнъ-Пьеръ развилъ эту тему вполнѣ. Что особенно замѣчательно въ этомъ произведеніи,-- неизвѣстный ея писатель совершенно ясно понималъ многіе соціальные вопросы нашего времени.}, но она была достояніемъ немногихъ передовыхъ умовъ, свѣтившихъ для грядущихъ эпохъ и поколѣній. Для большинства же она была утопіей праздной фантазіи, потому что выходила изъ круга общепринятыхъ понятій. Это обыкновенная судьба великихъ идей, въ ихъ зародышѣ. Онѣ лежатъ безъ дѣйствія до-тѣхъ-поръ, пока не встрѣтятся съ общимъ сочувствіемъ и благопріятными обстоятельствами. Послѣ этой встрѣчи онѣ дѣлаются практическими истинами, и неотразимо увлекаютъ за собой потокъ матеріальныхъ фактовъ. Мы живемъ въ то время, когда передъ нами совершается радикальный переворотъ въ европейскихъ обществахъ; но немногіе чувствуютъ его движеніе, еще меньше тѣхъ, кто понимаетъ его внутренній смыслъ. Можетъ быть, черезъ сто лѣтъ соціальная наука обратится въ математическую аксіому, доступную уму каждаго ребенка, но теперь большинство считаетъ ее иллюзіей и боится, какъ старыя бабы боятся холоду. Кольберъ, какъ мы уже сказали, вовсе не принадлежитъ къ числу тѣхъ геніальныхъ умовъ, которые далеко видятъ въ будущемъ. Но еслибъ онъ и повялъ высокія требованія соціальной жизни Франціи, то могъ ли онъ осуществить ихъ при Лудовикѣ XIV, и въ томъ обществѣ, которое доселѣ не можетъ принять ихъ? Въ этомъ отношеніи онъ стоитъ въ ряду тѣхъ историческихъ дѣятелей, которые осуждены падать подъ ношей своего собственнаго труда. Онъ сдѣлалъ все, что можно было сдѣлать въ эпоху грубаго деспотизма.
Кольберъ представляетъ намъ два лучшихъ урока. Онъ доказалъ собой, что для воспитанія великаго государственнаго человѣка нужны великія гражданскія начала; что безъ политической свободы нѣтъ свободы труда, а безъ свободы труда нѣтъ народнаго богатства.
Лондонъ. 22 октября 1860.