Очерки исторіи русской литературы. Соч. Караулова T. I., Ѳеодосія, 1865.
I.
До Бѣлинскаго у насъ не только не было исторіи русской литературы, но вовсе не чувствовалось и, пожалуй, даже не могло чувствоваться особенной нужды въ ней. Хотя уже со времени Карамзина наша литература принимаетъ новое направленіе, совершенно отличное отъ прежняго и, слѣдуя этому направленію, подъ вліяніемъ иностранныхъ образцовъ мало-по-малу подчиняется совершенно другимъ началамъ и требованіямъ; хотя, въ слѣдствіе этого, въ силу новыхъ воззрѣній, начинающихъ проникать въ общество появляются разные новаторы, которые подвергаютъ сомнѣнію старые литературные авторитеты и даже осмѣливаются иногда открыто порицать ихъ,-- тѣмъ не менѣе вплоть до Бѣлинскаго старое какъ-то умѣло уживаться съ новымъ и авторитеты прежнихъ временъ, хотя и колеблемые и отрицаемые критикою такъ называемой романтической школы, все-таки оставались на тѣхъ же пьедесталахъ, на которыхъ поставила ихъ современники, и не теряли окончательно уваженія.
Бѣлинскій первый выставилъ болѣе опредѣленныя и твердыя начала художественной критики и рѣзко объявилъ ничтожнымъ, не имѣющимъ никакого литературнаго значенія, все, что не подходило подъ эти начала. Этимъ были вдругъ сокрушены не только почти всѣ литературные авторитеты стараго времени, но значительно тронуты даже нѣкоторые изъ новыхъ, утвержденныхъ критикою романтической школы. Въ виду такой безпощадной ломки наша добродушная публика, считавшая доселѣ поэтомъ всякаго, кто писалъ размѣренными и риѳмованными строчками, естественно почувствовала нужду въ пересмотрѣ и переоцѣнкѣ прежнихъ писателей, въ опредѣленіи ихъ отношенія къ новой литературѣ и вообще въ опредѣленіи ихъ значенія.
Бѣлинскій принялъ на себя эту работу,-- и, пока дѣло касалось только эстетической оцѣнки писателей, она шла у него блистательно. Тѣже самыя эстетическія требованія, которыя Бѣлинскій прилагалъ къ современнымъ писателямъ, онъ приложилъ а къ писателямъ прежняго времени,-- и они были уничтожены всѣ наповалъ вплоть до Пушкина. Подобный абсолютный, исключительно эстетическій пріемъ при оцѣнкѣ писателей прежняго времени въ существѣ своемъ былъ совершенно нелѣпый. Ибо оцѣнивать такъ писателей прежняго времени значило все равно, что оцѣнивать, лѣтопись Нестора но естественно-историческому методу Бокля. Однакожъ, какъ журналистъ, Бѣлинскій въ своемъ пріемѣ былъ не такъ не правь, какъ можетъ представиться съ перваго взгляда. Если бы и въ настоящее время нашлись люди, которые бы стали утверждать, что Несторъ ни чуть не менѣе Бокля удовлетворяетъ современнымъ требованіямъ исторический науки, что онъ строго держится того же естественно историческаго метода, котораго держится и Покль,-- то, естественно, журналисту не оставалось бы ничего болѣе дѣлать, какъ приняться за разсмотрѣніе, на сколько лѣтопись Нестора удовлетворяетъ естественно-историческому методу. А въ такомъ именно положеніи и былъ вопросъ объ эстетическомъ значеніи писателей прежняго времени, когда Бѣлинскій принялся за его разсмотрѣніе. Слѣдовательно Бѣлинскій здѣсь совершенно вправѣ употребить тотъ же самый пріемъ, какой употреблялъ и для оцѣнки вообще всѣхъ писателей.
Но другое дѣло, когда рѣчь пошла объ опредѣленіи значенія прежнихъ писателей вообще и ихъ отношенія къ послѣдующимъ писателямъ. Здѣсь подобный пріемъ абсолютной, чисто-эстетической оцѣнки оказывался совершенно негоднымъ. Между тѣмъ Бѣлинскій, особенно въ первые годы своей литературной дѣятельности, не зналъ или не хотѣлъ знать никакой другой оцѣнки, кромѣ строго-эстетической. Безусловный поклонникъ художественной формы, Бѣлинскій не давалъ никакого значенія въ литературѣ той мысли, которая не срослась, какъ онъ выражался, органически съ этою формою, которая являлась только механически приклеенною или привязанною къ ней. Для него хорошо и полезно было только то, что было художественно. На этомъ основаніи Бѣлинскій первоначально отвергъ всю литературу не только до Карамзина, но и вплоть до Пушкина, съ тѣмъ только различіемъ, что въ послѣднемъ ея періодѣ, т. е. съ Карамзина до Пушкина, онъ призналъ кое-какое неважное значеніе за Жуковскимъ и Батюшковымъ,-- а въ первомъ рѣшительно ни за кѣмъ. "Что мы видимъ, спрашиваетъ онъ, сдѣлавъ краткій обзоръ докарамзинской литературы,-- въ этомъ періодѣ русской литературы? Пустое и безплодное подражаніе, схоластическое, враждебное жизни направленіе и случайные проблески дарованій -- не больше. Видимъ словесность, но не видимъ литературы." По терминологіи Бѣлинскаго словесность и литература различались такимъ образомъ: "отдѣльность, изолированность, сепаратность произведеній ума -- характерическая принадлежность словесности; общность, взаимная связь, зависимость и соотносительность -- характерическая принадлежность литературы." (Соч. Бѣл. T. IV, стр. 208, 210).
Къ этому мы должны присовокупить, что Бѣлинскій смотрѣлъ у на литературу не какъ на общественную мысль, непрестанно поступающую впередъ, непрестанно развивающуюся, какъ бы она но видимому ни задерживалась въ этомъ своемъ поступленіи и развитіи разными препятствіями, мысль, которая движется впередъ безчисленнымъ множествомъ различныхъ общественныхъ факторовъ, а никакъ не одними литераторами или поэтами, что за отсутствіемъ большихъ талантовъ въ литературѣ и небольшія дарованія, честно служащія дѣлу и правильно направленныя, хотя и медленно, но точно также несутъ впередъ знамя общественнаго развитія. Для Бѣлинскаго литература была созданіемъ исключительно только сильныхъ талантовъ или геніевъ. Они только, но его мнѣнію, двигаютъ литературу впередъ, ихъ только произведенія находятся во взаимной связи и соотношеніи между собой и образуютъ то, что называется литературой. Бѣлинскій до того считаетъ ихъ единственными двигателями литературы, что ставитъ ихъ внѣ всѣхъ не только обыкновенныхъ литературныхъ вліяній, но даже какъ бы внѣ всякихъ общественныхъ условій, вліяющихъ на литературу или, точнѣе сказать, какъ будто не признаетъ никакого вліянія послѣднихъ на геніальныя натуры. Опровергая тѣхъ, которые нехудожественность Державина хотѣли извинить временемъ, въ которое онъ жилъ, Бѣлинскій говоритъ: "намъ скажутъ: тогдашнія понятія объ искуствѣ, піитика Буало, Батте и др.... Милостивые государи, да развѣ во время Шекспира понятія объ искуствѣ были лучше, чѣмъ во время Державина? Развѣ тогда не было также непремѣнныхъ требованій толпы отъ поэта? И что же? Только люди неспособные проникнуть въ организацію художественнаго произведенія и понять значеніе философской мысли, могутъ говорить, что Шекспиръ, изъ угожденія вкусу времени, испортилъ хоть одно изъ своихъ созданій ненужною вставкою, или выкинулъ изъ него необходимое въ цѣломъ. Геній всегда остается вѣренъ законамъ разума, нисколько не думая и не стараясь имъ слѣдовать. Онъ не слѣдуетъ ни чьимъ и никакимъ правиламъ, но даетъ ихъ своими созданіями. Геній всегда начинаетъ собою новую эпоху, являясь съ твореніями въ столь новыхъ фермахъ, что никто и не подозрѣваетъ ихъ возможности,-- я онъ дѣлаетъ это смѣло, не справляясь съ мнѣніемъ вѣка и толпы. Не для сравненія, а для примѣра укажемъ на два явленія нашей литературы. Теперь многіе пишутъ и романы и повѣсти въ такъ называемомъ комическомъ родѣ; изъ многихъ пишущихъ въ немъ есть даже люди съ большимъ дарованіемъ; ихъ всѣхъ даровитыхъ и бездарныхъ называютъ подражателями Гоголя, до котораго, дѣйствительно никто не писалъ у насъ и даже никто и не подозрѣвалъ возможности такого рода поэзіи. Въ самомъ дѣлѣ возьмите и "Вечера на хуторѣ" и "Миргородъ",-- и укажите въ европейской или русской литературѣ хоть что нибудь похожее на эти, первые опыты молодого человѣка, хоть что нибудь, что могло бы его натолкнуть на мысль писать такъ? Не есть ли это напротивъ новый, совершенно небывалый міръ искуства. Что въ русской литературѣ могло бы предсказать появленіе "Руслана и Людмилы" и "Кавказскаго Плѣнника"? (Соч. Бѣл. T. IV. стр. 18).
И такъ но взгляду Бѣлинскаго сказать, что у насъ до Пушкина не было литературы, а была только словесность, значило сказать тоже, что у насъ до Пушкина не было ничего, что могло бы вліять на литературную дѣятельность Пушкина, такъ или иначе опредѣлять или направлять его развитіе. Бѣлинскій признавалъ вліяніе одной геніальной личности на другую, но онъ никакъ не могъ понять, что совокупность литературныхъ явленій дѣйствуетъ на всякаго генія, какъ непосредственно,-- ибо всякая литература, даже въ отрицательныхъ своихъ явленіяхъ, есть великая школа для всякаго генія,-- такъ тѣмъ болѣе посредственно, потому что распространяя въ массахъ сдѣланныя уже общественною мыслію литературныя пріобрѣтенія, она тѣмъ самымъ приготовляетъ для этой массы новую ступень дальнѣйшаго развитія, вслѣдствіе чего массы дѣлаются не только способными къ воспринятые новыхъ идей, приносимыхъ геніемъ, но сами нѣкоторымъ образомъ наталкиваютъ его на эти идеи, указываютъ дорогу къ нимъ.
Отвергнувъ въ эстетическомъ своемъ увлеченіи всякую связь Пушкина съ предшествовавшею литературою, сдѣлавъ его явленіемъ не только изолированнымъ, но и одиночнымъ, единственнымъ въ нашей литературѣ, чѣмъ-то въ родѣ гриба, неизвѣстно отчего и какими судьбами появившагося въ одинъ прекрасный день предъ глазами публики, Бѣлинскій вскорѣ самъ долженъ былъ почувствовать всю нелѣпость такого вывода, когда ему вздумалось по поводу сочиненій того же Пушкина писать серьозную критическую статью. Въ введеніи къ этой статьѣ, Бѣлинскій говоритъ: "чѣмъ болѣе, думали мы о Пушкинѣ, тѣмъ глубже прозрѣвали въ живую связь его съ прошедшимъ и настоящимъ русской литературы и убѣждались, что писать о Пушкинѣ, значитъ писать о цѣлой русской литературѣ: ибо какъ прежніе писатели русскіе объясняютъ Пушкина, такъ Пушкинъ объясняетъ послѣдовавшихъ за нимъ писателей. Эта мысль сколько истинна, столько и утѣшительна; она показываетъ, что не смотря на бѣдность нашей литературы, въ ней есть жизненное движеніе и органическое развитіе, слѣдовательно у нея есть исторія. Мы далеки отъ самолюбивой мысли удовлетворительно развить это воззрѣніе на русскую литературу и желаемъ только одного -- хоть намекнуть на это воззрѣніе и проложить дорогу тамъ, гдѣ еще не протоптано и тропинки. Пусть другіе сдѣлаютъ это лучше насъ, мы первые порадуемся ихъ успѣху, а сами для себя будемъ довольны я тѣмъ, если намъ, намекомъ на это воззрѣніе, удастся положить конецъ старымъ толкамъ о русской литературѣ и произвольнымъ личнымъ сужденіямъ о русскихъ писателяхъ!..." Къ числу виновниковъ въ произвольныхъ личныхъ сужденіяхъ о русскихъ писателяхъ. Бѣлинскій tacite modo причисляетъ и себя самого. Ибо не много выше въ томъ же вступленіи, объясняя причины, по которымъ онъ долго не давалъ обѣщанныхъ имъ публикѣ статей о Пушкинѣ, Бѣлинскій, какъ одну изъ причинъ, выставляетъ и "сознаніе неясности и неопредѣленности собственнаго его (Бѣлинскаго) понятія о значеніи Пушкина, и Знаемъ, присовокупляетъ къ этому Бѣлинскій, что такое признаніе пробудитъ остроуміе нашихъ доброжелателей: въ добрый часъ -- пусть себѣ острятся!-- Мы не завидуемъ готовымъ натурамъ, которыя все узнаютъ за одинъ присѣетъ и, узнавши разъ, одинаково думаютъ о предметѣ всю свою жизнь, хвалясь неизмѣнчивостію своихъ мнѣній и неспособностію ошибаться. Да, не завидуемъ, ибо глубоко убѣждены, что только тотъ не ошибался въ истинѣ, кто не искалъ истины, и только тотъ не измѣнялъ своихъ убѣжденій, въ комъ нѣтъ потребности и жажды убѣжденія, и проч." (Соч. Бѣл. T. VIII, стр. 98,99).
Дѣйствительно, со времени статей о Пушкинѣ, во взглядѣ Бѣдинскаго на отношеніе литературы прежняго времени къ литературѣ современной ему, начинается рѣшительный поворотъ въ другую сторону. Какъ прежде Бѣлинскій рѣзко отрицалъ всякую связь послѣдней съ первою, такъ теперь напротивъ онъ старается отыскать, возстановить эту связь и для этого, заботливою рукою, ставитъ нѣкоторые изъ прежнихъ авторитетовъ на тѣ же самые пьедесталы, съ которыхъ прежде самъ свергъ ихъ и втопталъ въ грязь. Съ этого времени Бѣлинскій дѣлается мягче въ своихъ отзывахъ о писателяхъ прежняго времени; многимъ изъ нихъ онъ, хотя по прежнему, отказываетъ въ эстетическомъ значеніи, но не отрицаетъ, что, при всей своей нехудожественности, они приносили извѣстную долю пользы современному имъ обществу. За другими признаетъ даже извѣстную степень художественности, которую прежде въ нихъ совершенно и вполнѣ отвергалъ.