Вотъ, напримѣръ, что писалъ Бѣлинскій въ первой своей критикѣ -- "Литературныя мечтанія," помѣщенной въ 1834 году въ Молвѣ,-- о Кантемирѣ: "я очень сомнѣваюсь въ его поэтическомъ призванія. Мнѣ кажется, что его прославленныя сатиры были скорѣе плодомъ ума и холодной наблюдательности, чѣмъ живого и горячаго чувства. И диво ли, что онъ началъ съ сатиръ, плода осенняго, а не съ одъ -- плода весенняго? Онъ былъ иностранецъ, слѣдовательно не могъ сочувствовать народу и раздѣлять его надеждъ и опасеній; ему было съ полгоря смѣяться. Что онъ былъ не поэтъ, этому доказательствомъ служитъ то, что онъ забытъ. Старинный слогъ!-- пустое!-- Шекспира сами Англичане читаютъ съ комментаріями." (Соч. Бѣл. т. 1 стр. 40). Тотъ же самый отзывъ о Кантемирѣ въ нѣсколько пространномъ видѣ повторяетъ Бѣлинскій въ 1840 г., въ одной изъ своихъ критикъ въ "Отечественныхъ Запискахъ." Доказывая, что у насъ нѣтъ литературы, а есть только словесность, Бѣлинскій говоритъ, что въ нашей словесности нельзя слѣдить даже и за развитіемъ языка, потому что "она выражалась не живымъ народнымъ словомъ, а какимъ-то книжнымъ нарѣчіемъ, неподвижнымъ и мертвымъ... Сатиры Кантемира какъ будто открываютъ собою начало литературы. Но что это за литература! Кантемиръ былъ первый русскій поэтъ и писалъ сатиры! Поэзія всякаго народа начинается или эпопеею, какъ впервые пробудившимся въ народѣ поэтическимъ сознаніемъ его прошедшей жизни, или лирикою, какъ голосомъ непосредственнаго чувства, впервые пробудившагося. Явленіе же сатиры относится скорѣе къ исторіи общества, а не искуства, не поэзіи: оно скорѣе -- результатъ созрѣвшей гражданственности, а не пѣснь молодаго народа, а тѣмъ болѣе -- не первый цвѣтъ молодаго искуства. Очевидно, что сатиры Кантемира явленіе чисто-случайное, что духъ народный въ нихъ не участвовалъ, чтз онѣ вышли не изъ этого духа, не его выразили и не къ нему возвратились. Одно уже иностранное происхожденіе ихъ автора показываетъ, что онѣ не имѣли въ самомъ себѣ никакой необходимости, могли быть и не быть, а потому то самому были онѣ, словно не были. Книга приняла ихъ въ себя, въ книгѣ и остались онѣ; ихъ знаютъ школы, а не общество; но и школамъ онѣ извѣстны, какъ мертвый, историческій фактъ, а не какъ живое явленіе, по законамъ внутренней необходимости, возникшее изъ предшествовавшаго ему явленія и оставившее послѣ себя какіе нибудь результаты, которые въ свою очередь породили какія нибудь явленія. Да и кто составлялъ публику, сатиръ Кантемира? Самъ авторъ ихъ. Они не разсердили даже тѣхъ, на кого были писаны, потому что жертвы остроумія Кантемира, за неумѣніемъ грамотѣ, не могли читать ихъ". (Соч. Бѣл. т. IV, стр. 205).
Съ половины 1842 года начинается крутой поворотъ во взглядѣ Бѣлинскаго на Кантемира: мы говоримъ крутой, потому что не позже, какъ въ началѣ этого года въ обозрѣніи литературы за 1841 годъ, Бѣлинскій повторялъ о Кантемирѣ тоже самое, что говорилъ въ приведенныхъ нами выше отзывахъ. Въ половинѣ же этого года, разбирая рѣчь Никитенко, "о критикѣ" Бѣлинскій говоритъ о Кантемирѣ уже слѣдующее: "первый свѣтскій поэтъ на Руси былъ Кантемиръ -- сатирикъ. Какъ литература искуственная и подражательная, русская литература не могла начаться съ другого какого либо рода поэзіи, кромѣ сатиры. Причина этого, сверхъ того, заключилась и въ историческомъ положеніи русскаго общества. Борьба внѣшняго формально понимаемаго европеизма съ роднымъ, вѣками взлелѣяннымъ азіатскимъ варварствомъ, не могла не вызвать сатиры. Вслѣдствіе этого сатирическое направленіе Кантемира не было ни случайно, ни вредно, но было необходимо и чрезвычайно полезно." (Соч. Бѣл. T, VI, стр. 236). Въ статьяхъ о Пушкинѣ Бѣлинскій повторяетъ почти тотъ же самый отзывъ о Кантемирѣ, называя его поэзію явленіемъ жизненнымъ и органическимъ (Ibid. T. VIII, стр. 1L5). Окончательно свой взглядъ на Кантемира, Бѣлинскій высказалъ въ 1845 году въ "Литературной Газетѣ," въ статьѣ: Кантемиръ. Здѣсь Бѣлинскій во всѣхъ частяхъ отвергаетъ свое первоначальное мнѣніе о Кантемирѣ. "Кантемиръ, говоритъ онъ, началъ собою исторію-свѣтской русской литературы. Вотъ почему, всѣ, справедливо считая Ломоносова отцомъ русской литературы, въ то же время, не совсѣмъ безъ основанія Кантемиромъ начинаютъ ея исторію. Не смотря на страшную устарѣлость языка, которымъ писалъ Кантемиръ, не смотря на бѣдность поэтическаго элемента въ его стихахъ, Кантемиръ своими сатирами воздвигъ себѣ маленькій, скромный, но тѣмъ не менѣе безсмертный памятникъ въ русской литературѣ. Имя его уже пережило много эфемерныхъ знаменитостей и классическихъ, и романтическихъ, и еще переживетъ ихъ многія тысячи. Этотъ человѣкъ, но какому-то инстинкту, свелъ поэзію съ жизнію, тогда какъ Ломоносовъ только развелъ ихъ на долго. Поэзія Кантемира уже потому одному, что была сатирическою, не могла быть риторическою." "Въ 1739 году Кантемиръ написалъ свою первую сатиру, слѣдовательно ровно за десять лѣтъ до первой оды Ломоносова (на взятіе Хотина), написанной новымъ размѣромъ. Это едва ли не лучшая изъ всѣхъ сатиръ Кантемира. Она была направлена противъ обскурантовъ (людей одержимыхъ болѣзнію мракобѣсія), враговъ просвѣщенія. Въ ней, какъ и во всѣхъ сатирахъ Кантемира, нѣтъ ни жолчнаго негодованія, ни бурнаго пафоса; но въ ней много ума, много комической соли, и есть одушевленіе тихое, ровное, но постоянно выдерживаемое. Оно и естественно; сатира страстная, грозная, бѣшеная, вооруженная свитымъ изъ змѣй бичемъ, съ пѣною у рта, такая сатира возможна только или у народа, который уже пережилъ самого себя, для котораго уже нѣтъ ни выхода, ни будущаго, или у народа, который еще полонъ свѣжихъ силъ жизни, но уже созналъ причины, которыя удерживаютъ его стремленія на пути дальнѣйшаго развитія. Ни то, мы другое положеніе не могло относиться къ Россіи временъ Кантемира. Прогресъ который тогда для нея былъ возможенъ, весь заключался больше въ формѣ, нежели въ дѣлѣ, слѣдовательно былъ слишкомъ внѣшенъ и потому не могъ имѣть слишкомъ сильныхъ и опасныхъ враговъ. Эти враги были больше смѣшны, нежели страшны, и для нихъ нуженъ былъ не свистящій бичъ ювеналовской сатиры, а легкая лоза насмѣшки и ироніи. И въ этомъ отношеніи сатиры Кантемира были именно такими, какія тогда были нужны и могли быть полезны." Далѣе разсмотрѣвъ или перечисливъ остальныя сатиры и другія сочиненія Кантемира, Бѣлинскій говоритъ, что сатиры Кантемира хотя и подражаніе, и большею частію то переводъ, то передѣлка сатиръ Горація, Буало и частію Ювенала, но тѣмъ не менѣе онѣ -- въ высшей степени оригинальныя произведенія: такъ умѣлъ Кантемиръ примѣнить ихъ къ быту и потребностямъ русскаго общества." Свою статью о Кантемирѣ, Бѣлинскій заканчиваетъ слѣдующими словами: "но языку неточному, неопредѣленному, по конструкціи часто запутанной, не говоря уже о страшной устарѣлости въ наше время того и другого, но стихосложенію столь несвойственному русской просодіи, сатиры Кантемира нельзя читать безъ нѣкотораго напряженія, тѣмъ болѣе нельзя ихъ читать много и долго- Бо не смотря на то, въ нихъ столько оригинальности, столько ума и остроумія, такія яркія и вѣрныя картины тогдашняго общества, личность автора отражается въ нихъ такъ прекрасно, такъ человѣчно, что развернуть изрѣдка старика Кантемира и прочесть какую нибудь изъ его сатиръ, есть истинное наслажденіе. По крайней мѣрѣ, для меня гораздо легче и пріятнѣе читать сатиры Кантемира, нежели громозвучныя оды Ломоносова и даже многія оды Державина (какъ напримѣръ, "на взятіе Измаила," "Дѣленіе Саула" и т. п.) Отъ всѣхъ этихъ одъ и поэмъ можно заснуть, а отъ сатиръ Кантемира проснуться. Вообще для меня Кантемиръ и Фон-Визинъ, особенно послѣдній, самые интересные писатели первыхъ періодовъ нашей литературы: онѣ говорятъ мнѣ не о заоблачныхъ превыспренностяхъ, а о живой дѣйствительности, исторически существовавшей, о нравахъ общества, которое такъ не похоже на наше общество, но которое было ему роднымъ дѣдушкою". (Соч. Бѣлинскаго, Т. XII. стр. 74).
Такъ измѣнился взглядъ Бѣлинскаго на Кантемира. Бѣлинскій расчувствовался но отношенію къ Кантемиру до того, что увѣряетъ, что онъ читаетъ сатиры его съ наслажденіемъ!! Вещь положительно невѣроятная! Но этого мало. Бѣлинскій дѣлаетъ очевидную натяжку, чтобы сохранить за Кантемиромъ значеніе въ исторіи литературы. Мы видѣли выше, что Бѣлинскій въ первоначальномъ своемъ отзывѣ о Кантемирѣ говорилъ, что у него не было читателей, что публику для своихъ сочиненій составлялъ онъ самъ. Если въ этихъ словахъ Бѣлинскаго и есть преувеличеніе, то во всякомъ случаѣ не очень значительное. Публика Кантемира дѣйствительно не могла не быть ничтожною въ отношеніи количественности. Дѣло въ томъ, что сатиры Кантемира были напечатаны спустя долго послѣ его смерти, именно въ 1762 году, когда имъ трудно было найдти для себя читателей. Какъ по содержанію своему, они ни для кого въ это время не могли быть интересны, ибо время и личности, которыхъ они касались, давно уже были забыты, такъ и по своему языку и по силлабическому размѣру, послѣ стройныхъ стиховъ Ломоносова и даже Сумарокова, имѣвшихъ притомъ современный интересъ, они ни для кого не были выносимы. Сумароковъ прямо говоритъ, что стиховъ Кантемира въ его время никто не читалъ. И такъ читателей Кантемиръмогъ имѣть только при своей жизни, когда его сатиры были въ рукописи. Само собою разумѣется, что кругъ читателей для рукописныхъ сатиръ не могъ быть многочисленъ. Но вотъ при помощи какихъ соображеній Бѣлинскій старается расширить его до nec plus ultra и сдѣлать Кантемира чуть не популярнымъ поэтомъ всего русскаго народа. Сказавъ, въ приведенной нами выше статьѣ, что сочиненія Кантемира изданы уже въ 1762 году, Бѣлинскій говоритъ далѣе: "тѣмъ не менѣе не подвержено никакому сомнѣнію, что сатиры Кантемира, какъ и всѣ его стихотворныя произведенія, пользовались большого извѣстностію въ обществѣ того времени. Самъ Кантемиръ говоритъ о большемъ успѣхѣ его любовныхъ пѣсенъ. Рукописныя сатиры свои онъ прислалъ императрицѣ (Елисаветѣ): значитъ онѣ были ей извѣстны и прежде: а если такъ, то значитъ, что на нихъ смотрѣли всѣ, какъ на что-то важное. Если ихъ читала императрица, то читалъ и дворъ. Сверхъ того онѣ нашли себѣ большую извѣстность и большое одобреніе въ духовенствѣ, между которымъ было тогда (??) много людей ученыхъ и образованныхъ. Ѳеофанъ Прокоповичъ до того былъ восхищенъ первого сатирою Кантемира, что написалъ къ ихъ автору, не зная его (?), извѣстное посланіе, которое начинается стихомъ: "не знаю кто ты, пророче рогатый!" и которое дышетъ неподдѣльнымъ восторгомъ. Новоспасскій архимандритъ Ѳеодоръ Кроликъ привѣтствовалъ Кантемира тоже посланіемъ въ стихахъ, только на латинскомъ языкѣ. О чемъ говорятъ и чѣмъ интересуются высшіе представители общества по уму, образованности и знатности, о томъ, разумѣется, говоритъ и общество. Потому очень могло быть (!), что сатиры Кантемира скоро пошли разгуливать въ спискахъ по всей Госсіи между грамотнымъ народомъ. Это тѣмъ естественнѣе, что въ сатирахъ Кантемира почти вовсе нѣтъ или очень мало риторики, что въ нихъ говорится только о томъ, что у всѣхъ было передъ глазами и говорится не только русскимъ языкомъ, но и русскимъ умомъ. Въ жизнеописаніи Кантемира сказано, что всѣ его сатиры имѣли большой успѣхъ, и что многіе его стихи пошли въ пословицы." (Ibid, стр. 71). Вся эта тирада о популярности Кантемира очевидная натяжка; для чего нужно было Бѣлинскому дѣлать такой salto mortale, мы увидимъ ниже.
Такая же точно радикальная перемѣна во взглядѣ Бѣлинскаго послѣдовала съ указаннаго нами времени и относительно Фон-Визина, хотя въ немъ Бѣлинскій всегда признавалъ необыкновенный умъ и дарованіе. Въ первой своей критикѣ: "Литературныя мечтанія" Бѣлянскій говоритъ о комедіяхъ Фон-Визина: "смѣшной анекдотъ, переложенный на разговоры, гдѣ участвуетъ извѣстное число скотовъ -- еще не комедія." "Этотъ человѣкъ (Фон-Визинъ) былъ очень смѣшливъ отъ природы; онъ чуть не задохнулся отъ смѣху, слыша въ театрѣ звуки польскаго языка; онъ былъ во Франціи и Германіи, и нашелъ въ нихъ одно смѣшное; вотъ вамъ я комизмъ его. Да, его комедія есть небольше, какъ плодъ добродушной веселости, надъ всѣмъ издѣвавшейся, плодъ остроумія, но не созданія фантазіи и горячаго чувства." (Соч. Бѣл. T. I, 55). Тотъ же самый отзывъ о Фон-Визинѣ Бѣлинскій повторяетъ въ 1842 году при обозрѣніи литературы за 1841 годъ. "Что касается до поэзіи, говоритъ Бѣлинскій между прочимъ въ этомъ отзывѣ о Фон-Визинѣ, то онъ невиненъ въ ней. Въ комедіяхъ его нѣтъ ничего идеальнаго, а слѣдовательно и творческаго: характеры дураковъ въ нихъ -- вѣрные и ловкіе списки съ каррикатуръ тогдашней дѣйствительности; характеры умныхъ и добродѣтельныхъ -- риторическія сентенціи; образы безъ лицъ; юморъ его комедій довольно легокъ и мелокъ, онъ ищетъ болѣе смѣтнаго и каррикатурнаго, чѣмъ комическаго и характернаго" (Ibid. Т. 6, стр. 27). Въ статьяхъ о Пушкинѣ тонъ приговоровъ относительно Фон-Визина совершенно перемѣняется. Изъ смѣшливаго каррикатуриста, любящаго позабавиться надъ чѣмъ ни попало, Фон-Визинъ преобразуется въ серьезнаго сатирика. "Бригадиръ" и "Недоросль", говорить Бѣлинскій, не могутъ назваться комедіями въ художественномъ смыслѣ этого слова: это скорѣе усилія сатиры стать комедіями, но этимъ-то и важны онѣ: мы видимъ въ нихъ живой моментъ развитія разъ занесенной на Русь идеи поэзіи, видимъ ея постепенное стремленіе къ выраженію жизни, дѣйствительности. Въ этомъ отношеніи самые недостатки комедій Фон-Визина дороги для насъ, какъ фактъ тогдашней общественности. Въ ихъ резонерахъ и добродѣтельныхъ лицахъ, слышится для насъ голосъ умныхъ и благонамѣреиныхъ людей того времени,-- ихъ понятія и образъ мыслей, созданныя и направленныя съ высоты престола" (Ib. T. VIII, 116). Въ 1817 году, при обозрѣніи литературы за 1840 годъ, Бѣлинскій милостиво возвращаетъ Фон-Визину отнятый у него титулъ комика. "Кромѣ Державина.-- говоритъ онъ о литературѣ екатерининскаго времени,-- въ это время былъ Фон-Визинъ -- первый даровитый комикъ въ русской литературѣ, писатель, котораго теперь не только чрезвычайно интересно изучать, но котораго читать есть истинное наслажденіе. Въ его лицѣ русская литература, какъ будто даже преждевременно сдѣлала огромный шагъ къ сближенію съ дѣйствительностію: его сочиненія -- живыя лѣтописи той эпохи." (Ib. T. XI, 12).
Такое же почти превращеніе, какъ съ Кантемиромъ и Фон-Визиномъ, произошло и съ Богдановичемъ: до мы уже не будемъ говорить ни о немъ, ни о разныхъ другихъ смягченіяхъ, которыя сдѣланы были Бѣлинскимъ для другихъ писателей.
Всякій, кто прочтетъ приведенныя нами выдержки о Кантемирѣ и Фон-Визинѣ, увидитъ, что перемѣна во взглядѣ Бѣлинскаго произошла вовсе не къ лучшему. Первые отзывы его объ этихъ писателяхъ были гораздо ближе къ истинѣ. Бѣлинскій, при его сильномъ эстетическомъ чутьѣ, не могъ не чувствовать этого. Но критикъ и эстетикъ увидѣлъ себя въ необходимости принести жертву исторіи.
Была ли однакожъ такая жертва необходима на самомъ дѣлѣ? Не напрасна ли была принесенная Бѣлинскимъ жертва?
Желая возстановить разорванную имъ связь литературы прежняго времени съ литературою современною ему, Бѣлинскій увидѣлъ якорь своего спасенія въ такъ называемой сатирической литературѣ прошедшаго столѣтія. Среди мертваго схоластицизма, псевдоклассицизма и риторизма, царствовавшихъ въ литературѣ XVIII столѣтія, сатира представилась ему единственною живою и самобытною струею русской поэзіи, проходящею чрезъ всю исторію литературы вплоть до Пушкина. Эта-то струя и представилась ему дѣйствовавшею живительно на всю нашу литературу и сдѣлавшею то, что самая схоластическая и риторическая литература мало-помалу все болѣе и болѣе ослаблялась, стремясь сблизиться съ дѣйствительностію, пока наконецъ та и другая, соединившись въ одну струю, не забили свѣтлымъ ключамъ въ поэзіи Пушкина. Такъ какъ, но взгляду Бѣлинскаго, единственные двигатели литературы -- художественные писатели, только они одни двигаютъ ее въ ея развитіи своими сильными талантами и органическая связь литературы состоитъ ни въ чемъ иномъ, какъ въ непосредственномъ вліяніи произведеній одного таланта на другой за нимъ слѣдующій,-- то для сохраненія живого преемства и органической связи въ сатирической литературѣ потребовалось создать нѣсколько художественныхъ талантовъ. Въ этихъ видахъ и повышены были Бѣлинскимъ въ чинъ, по крайней мѣрѣ, нѣкоторой художественности прежде забракованныя имъ произведенія Кантемира и Фон-Визина,-- въ этихъ же видахъ сдѣлано смягченіе Сумарокову, Державину и вообще писателямъ, подвизавшимся въ сатирѣ.
Въ цѣломъ историческая связь въ русской литературѣ представлялась Бѣлинскому въ такомъ видѣ.
"Мы вправѣ сказать, говоритъ Бѣлинскій, не искажая фактовъ и не дѣлая натяжекъ, что русская поэзія, при самомъ началѣ своемъ, потекла, если можно такъ выразиться, двумя параллельными другъ другу руслами, которыя чѣмъ далѣе, тѣмъ чаще сливаются въ одинъ нотокъ, разбѣгаясь послѣ опять на два, до тѣхъ поръ, пока въ наше время не составили одного цѣлаго." Начало этихъ руслъ составляютъ съ одной стороны Кантемиръ, съ другой Ломоносовъ. Въ лицѣ Кантемира русская поэзія обнаружила стремленіе къ дѣйствительности, въ лицѣ Ломоносова къ идеалу. Но первый выше послѣдняго, потому что держится на почвѣ истины и реальности,-- Ломоносовъ внесъ въ поэзію схоластицизмъ и риторизмъ. Затѣмъ эти русла текутъ слѣдующимъ образомъ: