За Кантемиромъ слѣдуетъ Сумароковъ, который хотя и принадлежитъ къ риторической школѣ,-- по "его попытки, хотя и неудачныя, на комедію изъ русскихъ нравовъ, его сатиры, а главное его простодушно-желчныя выходки противъ "крапивнаго сѣмени", равно какъ нѣкоторыя прозаическія статьи, болѣе или менѣе касавшіяся вопросовъ дѣйствительности,-- все это показываетъ какое-то стремленіе на сближеніе литературы съ жизнію." За Кантемиромъ и Сумароковымъ слѣдуютъ Фон-Визинъ и Хемницеръ. Въ нихъ отозвалось направленіе Кантемира. "Но сатира у нихъ уже рѣдко переходитъ въ преувеличеніе и каррикатуру, становится болѣе натуральною, по мѣрѣ того какъ становится болѣе поэтическою." "Въ басняхъ Крылова, предшествуемаго Хемницеромъ и Дмитріевымъ, сатира дѣлается вполнѣ художественною; натурализмъ дѣлается отличительною характеристическою чертою сію поэзіи. Крыловъ приготовилъ языкъ и стихъ для безсмертной комедіи Грибоѣдова."
Такъ идетъ прогресъ въ одномъ руслѣ. Въ другомъ онъ также въ непрерывномъ поступленіи впередъ. "Въ каждомъ изъ писателей, слѣдовавшихъ за Ломоносовыхъ, говоритъ Бѣлинскій, видно постепенное освобожденіе отъ книжнаго риторическаго направленія, даннаго Ломоносовымъ нашей литературѣ, и постепенное сближеніе литературы съ жизнію, съ обществомъ, съ дѣйствительностію." "Если въ произведеніяхъ Хераскова и Петрова нельзя увидѣть прогреса въ этомъ отношеніи, то прогресъ есть уже въ Сумароковѣ," что доказывается его опытами въ комедіи и сатирѣ. "Подражатель Ломоносова Державинъ если не былъ самобытнымъ русскимъ поэтомъ, то уже не былъ только и риторомъ. Его поэзія также имѣла характеръ оффиціальный, но уже менѣе, чѣмъ у Ломоносова, потому что въ его время начало уже образовываться общество. Поэзія Державина далеко разнообразнѣе, живѣе, человѣчнѣе со стороны содержанія, нежели поэзія Ломоносова." Въ тоже время, т. е. въ царствованіе Екатерины, Богдановичъ въ своей "Душенькѣ" даетъ опытъ легкой литературы, свободной отъ тяжелыхъ, книжныхъ формъ. Къ концу царствованія является Карамзинъ, У него "тяжелый педантизмъ и схоластика смѣняются сентиментальностію и свѣтскою легкостію." "Повѣсти его наклоняютъ вкусъ публики къ роману, какъ изображенію чувствъ, страстей и событій частной и внутренней жизни людей." "Озеровъ, Жуковскій и Батюшковъ продолжали собой направленіе, данное нашей литературѣ Ломоносовымъ. Они были вѣрны идеалу; но этотъ идеалъ становился у нихъ все менѣе и менѣе отвлеченнымъ и риторическимъ, все больше и больше сближающимся съ дѣйствительностію или по крайней мѣрѣ стремившимся къ этому сближенію. Въ произведеніяхъ этихъ писателей, особенно двухъ послѣднихъ, языкомъ поэзіи заговорили уже не оффиціальные восторги, но и такія страсти, чувства и стремленія, источникомъ которыхъ были не отвлеченные идеалы, но человѣческое сердце, человѣческая душа." (Соч. Бѣлинск. T. XI, 10-12 T. XII, 331. т. VIII, 120).
Вотъ та связь, которую отыскалъ Бѣлинскій въ на шеѣ литературѣ. Читатель въ этой связи, къ удивленію своему, ничего не примѣчаетъ, кромѣ расположенія именъ писателей въ хронологическомъ порядкѣ, которое почти также дѣлалось и до Бѣлинскаго, и почти съ такимъ же точно поясненіемъ, что каждый изъ послѣдующихъ писателей пошелъ далѣе предъидущаго. Между тѣмъ Бѣлинскій радовался найденной имъ связи, какъ какому-то великому открытію, вполнѣ притомъ сознавая, что эта связь не болѣе, какъ хронологическая. "Чужое, извнѣ взятое содержаніе, говоритъ онъ, никогда не можетъ замѣнить ни въ литературѣ, ни въ жизни отсутствія своего собственнаго, національнаго содержанія; но оно можетъ переродиться въ него со временемъ, какъ пища, извнѣ принимаемая человѣкомъ, перерождается въ его плоть и кровь и поддерживаетъ въ немъ здоровье, силу и жизнь.... Сравните басни Крылова, комедію Грибоѣдова, произведенія Пушкина, Лермонтова и въ особенности Гоголя -- сравните ихъ съ произведеніями Ломоносова и писателей его школы,-- и вы не увидите между ними ничего общаго, никакой связи; вы подумаете, что въ русской литературѣ все случайно и талантъ, и геній; а можетъ ли имѣть какую нибудь важность случайное? Не есть ли это призракъ, мечта! Между писателями, которыхъ мы поименовали, и между Ломоносовымъ и его школою дѣйствительно нѣтъ ничего общаго, никакой связи, если сравнивать ихъ, какъ двѣ крайности. Но между ними сейчасъ же явится передъ вами живая, кровная связь, какъ скоро вы будете изучать, въ хронологическомъ порядкѣ, всѣхъ русскихъ писателей отъ Ломоносова до Гоголя. Тогда вы увидите, что до Пушкина все движеніе русской литературы заключалось въ стремленіи, хотя и безсознательномъ, освободиться отъ вліянія Ломоносова и сблизиться съ жизнію, съ дѣйствительностію, и слѣдовательно сдѣлаться самобытною, національною русскою."
Во всемъ этомъ разсужденіи несомнѣнна одна только мысль, что въ литературѣ до Пушкина было стремленіе освободиться отъ риторизма, внесеннаго Ломоносовымъ, и сблизиться съ жизнію. Несомнѣнна эта мысль потому, что она подтверждается самымъ фактомъ явленія Пушкина и затѣмъ Гоголя. Если бы не было подобнаго стремленія, то явленіе Пушкина было бы необъяснимо. Но тѣмъ ли именно путемъ совершилось освобожденіе отъ риторизма и сближеніе съ жизнію, какой указываетъ Бѣлинскій, и тѣми ли именно лицами, которыхъ указываетъ онъ -- это еще подлежитъ сомнѣнію, и во всякомъ случаѣ вопросъ имъ нисколько не разрѣшенный.
Разсматривая тотъ хронологическій порядокъ, выше нами приведенный, въ которомъ Бѣлинскій указываетъ постепенность движенія нашей литературы, имена лицъ, производившихъ это движеніе, наконецъ связь и соотносительность, въ какой находились означенные писатели между собою,-- мы тутъ не видимъ ничего кромѣ невѣрностей, натяжекъ, путаницы, которая не только ничего не объясняетъ, но еще болѣе запутываетъ дѣло.
Державинъ, говоритъ Бѣлинскій, былъ уже менѣе риторъ, чѣмъ Ломоносовъ. Намъ, кажется, этого нельзя сказать ни въ какомъ отношеніи. Оды Ломоносова, при всемъ ихъ риторизмѣ, имѣютъ всегда существенное содержаніе и всегда достойное пера поэта. Напыщеннымъ языкомъ, въ риторическихъ формахъ, но онъ постоянно преслѣдуетъ современные существенные интересы: онъ защищаетъ и прославляетъ науку, просвѣщеніе, отстаиваетъ реформу Петра, рисуетъ будущее величіе Россіи и русскаго народа, которое должно вирости изъ этой реформы и т. п. Ломоносовъ является риторомъ по формѣ, но и подъ этою формою онъ остается человѣкомъ съ душою, который съ искреннимъ убѣжденіемъ говоритъ то, что онъ говоритъ, для котораго слово только орудіе его мысли, всегда служащей дѣлу, а не орудіе поблистать риѳмачествомъ, какъ онъ говорилъ о Сумароковѣ, а тѣмъ болѣе не цѣль для какихъ нибудь личныхъ потребъ. Самые хвалебные восторги, въ которыхъ упрекаютъ Ломоносова наравнѣ съ другими стихотворцами, были употребляемы имъ только какъ неизбѣжная форма, нужная для высшихъ цѣлей. Державинъ взглянулъ на поэзію, какъ на чисто-словесное искуство, такъ какъ смотрѣли на слово софисты. Слово должно было выражать не его мысли и убѣжденія, не его чувства, а тѣ мысли, убѣжденія, чувства, какія требуются даннымъ сличаемъ для показанія своего искуства или для какихъ нибудь личныхъ видовъ. Помимо того, что подобное употребленіе искуства безнравственно,-- оно-то по нашему мнѣнію и составляетъ истинное риторство. Ибо здѣсь человѣкъ является риторомъ не только по формѣ, но и въ самомъ содержаніи. А такъ какъ Ломоносовъ не унижалъ своего слова до подобнаго употребленія, то, очевидно, онъ никакъ не можетъ быть названъ риторомъ болѣе, чѣмъ Державинъ. Кромѣ того, если и справедливо называютъ Ломоносова насадителемъ риторическихъ формъ въ нашей поэзіи, то столь же праведливо Державина должно назвать утвердителемъ и распространителемъ этихъ формъ. Тѣмъ именно, что ставятъ ему въ заслугу, т. е. введеніемъ сатирическаго элемента въ оду, онъ позолотилъ внѣшность этой уже вымиравшей формы и далъ ей такую жизнь, какой она никогда не имѣла и не могла бы имѣть безъ него. Вліяніе таланта Державина на умноженіе числа одописателей, и, вообще, опошленіе самого содержанія одъ, не подлежитъ никакому сомнѣнію. Въ этомъ Державина, конечно, нельзя обвинять нравственно, ибо онъ не вѣдалъ, что творилъ, тѣмъ не менѣе его поэзія составляетъ не прогресъ, а рсгресъ въ движеніи нашей литературы въ сравненіи съ поэзіею Ломоносова. Ложный родъ поэзіи, введенный Ломоносовымъ, онъ утвердилъ, усилилъ и распространилъ своимъ талантомъ.
Поэтому самому никакъ нельзя ставить ни въ какой связи и соотношеніи съ Державинымъ Карамзина, какъ это дѣлаетъ Бѣлинскій. На появленіе Карамзина можно смотрѣть скорѣе, какъ на реакцію, вызванную тѣмъ ложнымъ родомъ поэзіи, который усиленъ и распространенъ Державинымъ и, при его огромномъ вліяніи на современную литературу, его подражателями доведенъ до опошленія. Мы такъ бы и взглянули на Карамзина, если бы блестящій пріемъ, сдѣланный ему публикою, не доказывалъ, что направленіе, имъ введенное въ нашу литературу, было задолго ранѣе его появленія подготовлено предшествовавшею литературою. Ибо чѣмъ иначе объяснить, что публика не только поняла и приняла, но и съ жадностію бросилась читать сентиментальныя произведенія Карамзина? Но какая же предшествовавшая литература могла приготовить Карамзина? Очевидно, то была не оффиціальная литература одъ и не сатирическая литература. Ибо ни съ тою, ни съ другою, ни но своему содержанію, ни но своему направленію литература Карамзина не имѣетъ ничего общаго. Здѣсь въ исторіи нашей литературы, очевидно, существуетъ пробѣлъ, на который доселѣ не было обращено вниманія, но который требуетъ непремѣнно пополненія, потому что безъ этого литература Карамзина представляется загадочнымъ явленіемъ и въ другомъ отношеніи. Если сентиментализмъ Карамзина составляетъ несомнѣнный шагъ впередъ въ-сравненіи съ бездушнымъ содержаніемъ одъ, то онъ составляетъ, по крайней мѣрѣ на первый взглядъ, столь же несомнѣнный шагъ назадъ въ сравненіи съ сатирическою литературою прошедшаго столѣтія, стоявшею твердою ногою на почвѣ дѣйствительности. Чѣмъ объяснить это ретроградное движеніе въ нашей литературѣ? Ниже мы постараемся войдти въ ближайшее разсмотрѣніе этого явленія,-- а теперь нона снова обращаемся къ нашему предмету.
Второе русло Бѣлинскаго оказывается не менѣе неблагоустроеннымъ, чѣмъ и первое. Если еще можно находить связь между сатирою Кантемира, Сумарокова и Фон-Визина и производить ихъ одного отъ другого, то какая связь можетъ быть между Хемницеромъ и Дмитріевымъ съ одной стороны, и между Кантемиромъ и Фон-Визиномъ съ другой? Какую связь и соотношеніе могутъ имѣть первые даже съ Сумароковымъ? Басни и притчи Сумарокова имѣютъ несомнѣнно сатирическій характеръ; онѣ бьютъ не въ отвлеченные, а въ живые пороки и лица и носятъ на себѣ животрепещущій слѣдъ современности. Басни Хемницера и Дмитріева представляютъ собою отвлеченную мораль, годную для всѣхъ вѣковъ и народовъ. Тоже должно сказать о басняхъ Крылова. Онѣ богаты элементами народности и бьютъ иногда очень мѣтко современные общественные пороки: по основа ихъ все таки міросозерцаніе вѣковѣчное, чисто моральное, а не то жизненное поэтическое міросозерцаніе, при свѣтѣ, котораго бичуютъ пороки сатирики и комики и которое составляетъ душу живу, какъ сатиры и комедіи, такъ и всякаго поэтическаго творенія вообще? Какая можетъ быть связь между баснями Крылова и комедіею Грибоѣдова? Бѣлинскій говоритъ, что Крыловъ приготовилъ языкъ для Грибоѣдова. Положимъ такъ, то вѣдь тутъ идетъ рѣчь не о языкѣ.
Все сказанное нами показываетъ, что Бѣлинскій, несомнѣнно даровитый эстетикъ и критикъ, взявшись за исторію литературы, взялся совершенно не за свое дѣло. Онъ понялъ связь въ литературѣ слишкомъ внѣшнимъ образомъ, слишкомъ поверхностно, слишкомъ механически. И главною причиною такого легкаго пониманія имь исторіи была именно эстетическая точка зрѣнія, отъ которой онъ никакъ не могъ отрѣшиться и въ исторіи литературы. Бѣлинскій хотѣлъ видѣть въ исторіи оправданіе эстетическихъ приговоровъ; онъ хотѣлъ, чтобы въ исторіи играли роль, были двигателями развитія, именно художественные таланты, однимъ словомъ, хотѣлъ основать исторію литературы наличномъ началѣ поэтическихъ достоинствъ. Но исторія не поддается подобнымъ предвзятымъ пріемамъ. Исторія литературы имѣетъ дѣло съ состояніемъ цѣлой литературы, которое обусловливается всегда безчисленнымъ множествомъ причинъ и факторовъ; каждый отдѣльный писатель въ это общее состояніе литературы входитъ не болѣе, какъ частный, единичный, фактъ, который подлежитъ дѣйствію общихъ причинъ наравнѣ со всѣми другими однородными фактами. Чтобы выйдти изъ этого порядка рядовыхъ фактовъ, сдѣлаться самому дѣйствующей причиной -- двигающей силой въ развитіи, писателю не довольно владѣть только талантомъ, хотя бы то и художественнымъ. Въ обыкновенномъ порядкѣ вещей много Наполеоновъ умираетъ не дослужившись до штабъ-офицерскаго чина, потому что нѣтъ тѣхъ состояній, которыя могли-бы возбудить ихъ таланты, нѣтъ той атмосферы, которая могла бы развить ихъ въ извѣстномъ направленіи и довести до требуемой зрѣлости. Такъ точно при извѣстномъ состояніи литературы самый сильный талантъ можетъ остаться безъ правильнаго развитія, выйдти на ложную дорогу и не только остаться безъ вліянія на движеніе литературы, но иногда, что еще прискорбнѣе, сдѣлаться ея тормазомъ, какъ было у насъ съ Державинымъ. Бываетъ и то, что сильный талантъ, развившись подъ болѣе благопріятными вліяніями, чѣмъ подъ какими развивается та литература, среди которой онъ дѣйствуетъ, опережаетъ далеко послѣднюю своими произведеніями и вслѣдствіе этого остается явленіемъ одинокимъ, безслѣднымъ, безъ всякаго вліянія въ современной ему литературѣ и обществѣ,-- какъ было съ Шекспиромъ. Между тѣмъ какъ иногда не очень значительныя дарованія, дѣйствуя въ размѣрахъ потребностей времени, въ которое они живутъ, и тѣхъ небогатыхъ средствъ, которыя они имѣютъ, овладѣваютъ движеніемъ литературы и оставляютъ въ ней такой глубокій слѣдъ, что исторія не можетъ не включить ихъ въ число главныхъ двигателей литературнаго движенія. Таковы были у насъ Сумароковъ и Карамзинъ. никто не подвергался такимъ насмѣшкамъ и нападеніямъ отъ Бѣлинскаго, какъ Сумароковъ. Особенно въ первыхъ своихъ критикахъ Бѣлинскій называлъ его бездарнымъ, жалкимъ писакой, не только вполнѣ безполезнымъ, но и вреднымъ. Однакоже нѣтъ никакого сомнѣнія, что изъ всѣхъ писателей XVIII столѣтія никто не имѣлъ такого вліянія на литературу и общество, какъ Сумароковъ. И вліяніе это, если мы будемъ имѣть въ виду состояніе нашей литературы въ продолженіи всего XVIII вѣка, должны будемъ признать не только не безполезнымъ, но и весьма полезнымъ. Впослѣдствіи Бѣлинскій самъ призналъ пользу сатирическихъ произведеній Сумарокова. Но если бы онъ ближе всмотрѣлся въ содержаніе трагедій Сумарокова, забывъ ихъ нехудожественную форму, которая, замѣтимъ здѣсь мимоходомъ, всегда смущала его больше всего, то онъ увидѣлъ бы, что по ходу исторіи нашей литературы трагедіи Сумарокова были еще полезнѣе, чѣмъ его сатиры, потому, что они служили, какъ мы увидимъ ниже, прямою подготовкой къ тому направленію, которое далъ нашей литературѣ Карамзинъ.
Изъ того, что мы сказали, очевидно, что эстетическая мѣрка никакъ не пригодна для исторической оцѣнки писателей. Историкъ литературы можетъ, и даже долженъ, имѣть ее въ виду про себя, когда пишетъ исторію,-- но никакъ не долженъ по ней опредѣлять дѣятелей, или ею измѣрять ихъ значеніе. Когда мы становимся на эстетическую точку зрѣнія и современными понятіями о художественности начинаемъ измѣрять достоинство прежнихъ писателей, въ насъ невольно является какъ несправедливое увлеченіе одними за то только, что она нѣсколько удовлетворяютъ нашимъ современнымъ требованіямъ, такъ равно несправедливое отвращеніе отъ другихъ также за то только, что они совершенно уклоняются отъ нихъ. И мы, сообразно этому современному нашему вкусу, раздаемъ имъ патенты _на историческое значеніе, между тѣмъ дѣйствительное, истинное ихъ значеніе,-- въ исторіи, находится большею частію въ обратномъ отношеніи къ нашему вкусу. Школьный учитель, преподавая мальчику первоначальныя начала какой нибудь науки, говоритъ ему совершенные пустяки на нашъ взглядъ. Мы, не бывавшіе никогда сами школьными учителями, смотримъ на подобное занятіе, какъ на пустое препровожденіе времени и удивляемся, отчего школьный учитель не говоритъ мальчику вещей болѣе серьезныхъ. Однакожъ школьный учитель, хотя онъ можетъ быть стоитъ и ниже насъ но образованію и уму, знаетъ, что онъ дѣлаетъ. Тѣхъ серьезныхъ вещей, которыхъ бы хотѣли мы, онъ ни за что не будетъ говорить мальчику, потому что онъ ими не только не разовьетъ мальчика, но отобьетъ у него вовсе охоту учиться. Въ такое именно положеніе мы становимся къ писателямъ прежняго времени, когда начинаемъ мѣрять ихъ историческое значеніе по современнымъ эстетическимъ воззрѣніямъ. Намъ не нравится Сумароковъ, его чтеніе производитъ на насъ самое непріятное впечатлѣніе, Фон-Визинъ нравится намъ лучше, мы можемъ читать его даже не безъ удовольствія. Намъ хотѣлось бы, что бы Фон-Визинъ былъ учителемъ нашихъ предковъ, чтобы онъ былъ главнымъ двигателемъ ихъ въ литературѣ и ставимъ его поэтому на первый планъ въ исторіи нашей литературы. Но что же мы сдѣлаемъ съ нашими предками, которые, правда, слушали не безъ удовольствія и Фон-Визина, но не чаяли души при чтеніи Сумарокова и смотрѣли на него, какъ на своего лучшаго учителя? Что бы вы ни писали въ вашей исторіи, но тотъ фактъ останется несомнѣннымъ, что въ XVIII столѣтіи никто не имѣлъ такого вліянія на литературу и общество, никто такъ усердно не читался и не перечитывался, какъ Сумароковъ.