Но если гдѣ въ исторіи приложеніе эстетической мѣрки оказывается непримѣнимымъ и, смѣю сказать, просто нелѣпымъ, то это именно въ приложеніи къ нашей литературѣ XVIII вѣка. Какому серьезному человѣку придетъ въ голову искать въ этой литературѣ поэзіи, когда при малѣйшемъ знакомствѣ съ нею, для всякаго дѣлается очевидно, что въ ней дѣло идетъ только о соблюденіи условныхъ риторическихъ формъ, о выработкѣ фразы, о механизмѣ стиха; когда сами писатели XVIII вѣка въ этомъ именно и поставляли поэзію, а на мысль, выражаемую въ словѣ, смотрѣли какъ на нѣчто совершенно незначущее, неважное, даже ничтожное, какъ на орнаментъ для слова? Кому изъ нѣмцевъ придетъ въ голову искать поэзіи у разныхъ Грифіусовъ, Готшедовъ, Бодмеровъ и другихъ подобныхъ стихотворцевъ до Лессинга? Предкамъ нашимъ было простительно заблуждаться и считать своихъ трагиковъ, комиковъ, лириковъ, эпиковъ соперниками Расину, Мольеру, Пиндару, Вольтеру и т. п. Но мы не можемъ не понимать дѣтства литературы того времени. Если въ ней попадаются сравнительно иногда несовсѣмъ риторическія вещи и даже недурныя вещи, какъ, напримѣръ, комедіи Фон-Визина, если иногда какому нибудь стихотворцу случается обмолвиться двумя, тремя не совсѣмъ дурными строфами, то слѣдуетъ ли за это рядить ихъ въ поэты и произведенія ихъ обсуживать съ эстетической точки зрѣнія? Когда случается ребенку сказать умное слово, или высказать случайно мысль, отъ которой ne отказался бы и взрослый,-- выростаетъ ли онъ чрезъ это въ вашихъ глазахъ до понятій взрослаго и становитесь ли вы къ нему послѣ этого въ такія отношенія, въ какихъ находитесь къ взрослымъ? Нѣтъ вы смотрите на хорошія вещи, имъ сказанныя, какъ на случайность или только какъ на хорошіе задатки для будущаго. Бѣлинскій былъ сначала вполнѣ правъ, когда отвергъ всякую поэзію въ произведеніяхъ XVIII столѣтія; но бѣда Бѣлинскаго состояла въ томъ, что, но его понятіямъ, гдѣ не было художественности, тамъ не могло быть и литературы. Это заставило его, какъ мы видѣли, искать поэзіи тамъ, гдѣ прежде онъ не находилъ никакой. Наши понятія въ этомъ отношеніи много измѣнились со времени Бѣлинскаго. Мы, слава Богу, понимаемъ, что литература можетъ не только существовать, но и процвѣтать безъ всякой поэзіи, что поэзія никакъ не единственный, и даже не всегда главный ея представитель. Если несомнѣнно, что наши писатели XVIII столѣтія имѣли вліяніе на общество своего времени, а это несомнѣнно, то этого уже довольно,.чтобы признать нашу литературу XVIII столѣтія дѣйствительною литературою. И мы не можемъ не понимать, что вести разсужденіе о томъ, кто изъ прежнихъ писателей поэтъ, кто не поэтъ, значитъ просто на просто переливать изъ пустого въ порожнее, вмѣсто дѣла заниматься пустяками.
Но если для насъ все это стало очевидно, то на подобную точку зрѣнія не легко было стать ближайшему къ Бѣлинскому поколѣнію, воспитавшемуся водъ непосредственнымъ и исключительнымъ вліяніемъ его идей и взглядовъ. Авторитетъ Бѣлинскаго былъ такъ силенъ, какъ критикъ и эстетикъ Бѣлинскій стоялъ въ общемъ мнѣніи такъ высоко, наконецъ, самый взглядъ его на литературу прошедшаго -- первый осмысленный взглядъ, дававшій ей видъ единства и внутренней связи -- былъ такъ новъ и привлекателенъ, что взглядъ этотъ былъ признанъ также непогрѣшимымъ, какъ непогрѣшимыми считались его критическіе приговоры и съ того времени легъ въ основу всѣхъ нашихъ историко-литературныхъ работъ. Отъ этого исторія русской литературы пострадала столько же,-- если не болѣе,-- сколько во время оно пострадала русская исторія отъ односторонняго увлеченія вопросами норманскимъ и славянскимъ. Какъ здѣсь всѣ литературныя силы были сосредоточены на разработкѣ этихъ вопросовъ, которые были поставлены во главу угла исторіи, хотя въ сущности имѣли самое ничтожное къ ней отношеніе, такъ въ работахъ но исторіи русской литературы послѣ Бѣлинскаго всѣ устремились на разрѣшеніе вопросовъ о томъ: какой изъ писателей прежняго времени былъ поэтъ, а какой не поэтъ, иначе сказать, мнимо-историческая разработка писателя превращалась въ чисто эстетическую оцѣнку его. Слѣды подобнаго направленія историко-литературныхъ работъ не прекратились совершенно и доселѣ. Но но статьямъ, которыя намъ случается теперь изрѣдка встрѣчать въ журналахъ, статьямъ, разсуждающимъ о томъ: поэтъ ли былъ Державинъ или не поэта., поэтъ ли былъ Ломоносовъ или не поэтъ и т. д., мы не можемъ составить никакого понятія о подобныхъ трудахъ прошедшаго времени, Въ современныхъ спорахъ объ этихъ предметахъ проглядываетъ большею частію тенденціозная подкладка; она даетъ спору совершенно другой тонъ и даже другую основу, не говоря уже о толъ, что въ спорящихъ той и другой стороны вы не примѣчаете и слѣда эстетической маніи. Прежде подобныя работы производились совсѣмъ не въ томъ родѣ. Вдругъ встрѣчаете вы, напримѣръ, въ журналѣ длинное, предлинное, добросовѣстно-ученѣйшее и добросовѣстно-тупѣйшее сравненіе Кантемира,-- съ кѣмъ бы вы думали?-- съ Гораціемъ, Персеемъ, Ювеналомъ. Сначала вы думаете: не мистификація ли это? Нѣтъ, чѣмъ далѣе, тѣмъ болѣе убѣждаетесь, что авторъ нисколько и не думаетъ шутить,-- напротивъ къ концу концовъ у него какъ-то выходитъ, что Кантемиръ не только не ниже, а пожалуй будетъ еще немножко повыше Ювенала,-- а ужъ о Гораціѣ и Буало, и говорить нечего; тѣ ничто передъ нимъ. "Но великій ли былъ сатирикъ Кантемиръ?-- спрашиваетъ авторъ одного изъ такихъ разсужденій,-- кто выше: Ювеналъ, Горацій, Буало или Кантемиръ?-- У насъ вообще любятъ сравнивать поэтовъ, ради точнѣйшаго опредѣленія славы каждаго. Если ужъ прибѣгать къ сравненіямъ,-- то мы не будемъ сравнивать Кантемира ни съ Гораціемъ, ни съ Буало, потому что и того и другого, какъ мы выше видѣли, нельзя иначе назвать, какъ поддѣльными сатириками. Ложь ихъ заключается въ содержаніи сатиръ; она нападала на недостатки мнимые или до того общіе, что ихъ сатира не имѣла никакого сатирическаго значенія. Что касается до Ювенала, то этотъ великій сатирикъ перебралъ одну за другою всѣ слабости, всѣ недостатки римскаго общества своей эпохи. Отъ него не ушла ни одна сторона жизни. Свои сатиры, какъ, сѣть, накинулъ онъ на разнородную массу народа. Каждая его сатира неподдѣльна, исполнена чувства оскорбленнаго достоинства. Каждая его сатира -- лирическое произведеніе. Кантемиръ не такъ многообъемлющъ. Онъ взялъ изъ русскаго общества двѣ стороны и старался ихъ очертить но возможности вѣрнѣе. Въ этомъ очертаніи вы видите неподдѣльность и чувство истиннаго сатирика. Въ этомъ случаѣ онъ и но содержанію и но обработкѣ занимаетъ почетное мѣсто въ сатирической литературѣ." "Но, пишетъ далѣе нашъ ученый изслѣдователь, Кантемиръ не обнялъ какъ Ювеналъ всѣхъ сторонъ русской жизни" и потому, дескать, съ этой стороны онъ ниже его и проч. Можно ли въ настоящее время безъ улыбки читать подобныя дѣтскія разглагольствія de lanacaprina? А между тѣмъ, эта-то именно милая чепуха и называлась историческою разработкою нашихъ писателей прежняго времени. Читателя, который желалъ бы поближе познакомиться съ нею, не убивая на это знакомство времени, мы отсылаемъ къ Собранію сочиненій извѣстнѣйшихъ русскихъ писателей, изданному г. Перевлѣсскимъ. Это изданіе отличается тѣмъ, что издатель къ сочиненіямъ извѣстнѣйшаго писателя прежняго времени прилагаетъ отзывы нашихъ критиковъ и въ сокращеніи даже работы нашихъ ученыхъ изслѣдователей объ этомъ писателѣ.
Воззрѣнія, проведенныя Бѣлинскимъ, не остались безъ сильнаго вліянія даже на академическо-ученую литературу, претендовавшую на полную самостоятельность. Такъ вышедшая въ 1854 году монографія: Сумароковъ и современная ему критика., писанная Булинемъ на степень доктора славяно-русской филологіи, подчинилась вполнѣ пріемамъ Бѣлинскаго. Авторъ, вмѣсто того, чтобы обратить свое главное вниманіе на содержаніе сочиненій Сумарокова и, на основаніи этого содержанія, въ связи съ общимъ состояніемъ литературы и общества, разъяснить то громадное вліяніе, которымъ пользовался въ прошедшемъ столѣтіи Сумароковъ, ограничился только тѣмъ, что извинился передъ своими читателями въ ихъ нехудожественности. И такимъ образомъ значеніе Сумарокова, послѣ толстой докторской монографіи, исключительно ему посвященной, осталось также темно, какъ было и до ея появленія.
Наконецъ мы должны сказать нѣсколько словъ и о тѣхъ руководствахъ, которыя были составлены на основаніи воззрѣній Бѣлинскаго. Въ этомъ случаѣ Бѣлинскій не былъ особенно счастливъ. Если не ошибаемся, то съ историческими воззрѣніями Бѣлинскаго русская публика доселѣ остается знакомою только но Очеркамъ исторіи русской поэзіи, соч. Милюкова. Авторъ этого сочиненія -- молодой человѣкъ не безъ таланта, у него бойкое перо, витіеватая, щегольская фраза, сердце полное поэтическаго восторга. Но онъ ни о чемъ не умѣетъ иначе писать, какъ въ фельетонной формѣ; эту же форму онъ далъ и своей исторіи поэзіи, и выполнилъ свою задачу отлично. Кинга читается не только легко, безъ всякаго напряженія, но даже съ нѣкоторымъ позывомъ ко сну, точно будто вы читаете какой нибудь лексиконъ, въ которомъ есть только поставленныя другъ подлѣ друга слова, но нѣтъ никакой связи между ними, и которыя поэтому, не тревожа нисколько вашего вниманія, дѣйствуютъ самымъ усыпительнымъ образомъ на ваши нервы. Авторъ нерѣдко забываетъ вовсе вложить какую бы то ни было мысль въ свою фразу, иногда вмѣсто мысли вкладываетъ въ фразу только, свою мечту; но даже и тогда, когда въ фразѣ наклевывается нѣчто похожее на мысль, авторъ умѣетъ повести дѣло такъ, что вы никакъ не чувствуете тутъ присутствія твердой, опредѣленной мысли; мысль у него никогда не останавливается прочно на одномъ предметѣ; она порхаетъ но предметамъ какъ птичка, и только, но оставляемымъ ею неопредѣленнымъ слѣдамъ и экскрементамъ на фразѣ, можно догадываться, что она тутъ дѣйствовала, и что фразы не совершенная безсмыслица. Это порханіе мысли дѣлаетъ се совершенно неуловимою въ сочиненіи г. Милюкова, точно такъ, какъ по его ^выраженію неуловимъ характеръ поэзіи Державина; и хотя г. Милюковъ пишетъ прозою, но когда вы читаете его сочиненіе, вамъ кажется, что вы читаете державинскіе стихи.
Г. Милюковъ въ настоящее время едва ли у насъ не единственный писатель, который постигъ искуство писать безъ мысли и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ красиво и пріятно!
Вотъ, напримѣръ, въ какихъ чертахъ излагаетъ онъ въ своихъ "Очеркахъ поэзіи" теорію французскаго псевдоклассицизма:
"Реформа Петра совершилась во время чрезвычайно неблагопріятное для поэзіи. Во всей Европѣ господствовалъ тогда ложный классицизмъ, распространенный особенно французами. Думая что творчество состоитъ въ слѣпомъ подражаніи грекамъ и римлянамъ, не понимая, что древняя поэзія, какъ живое выраженіе духа дохристіанскихъ вѣковъ, никакъ не могла служить образцомъ въ то время, когда общество жило совершенно иною жизнію, классики придумали уродливую теорію и замѣнили произвольными правилами тѣ вѣчные законы природы, которые одни только служатъ источникомъ творчества. Они не знали, что эти законы никогда неизмѣнны, и хотѣли, подобно Навину, остановить солнце, не постигая, что искуство никогда не останавливается, или, лучше сказать, люди вѣчно движутся около этого незыблемаго солнца. Въ силу такой (!?) теоріи всякое отступленіе отъ установленныхъ формъ поэзіи считалось въ глазахъ классиковъ уголовнымъ преступленіемъ, и скоро Шекспиры и Данты, знаменитые у своихъ соотечественниковъ, приведены были предъ невѣжественый судъ классицизма и объявлены нарушителями искусства."
Въ приведенномъ нами отрывкѣ заключается все, что г. Милюковъ сочелъ нужнымъ сказать въ своей исторіи поэзіи о псевдоклассицизмѣ. Нѣтъ нужды говорить, что ни одинъ изъ учащихся, для которыхъ г. Милюковъ назначаетъ свою исторію, не можетъ вынести изъ подобной галиматьи никакого понятія о псевдоклассицизмѣ; -- мы думаемъ, что даже взрослый, если онъ незнакомъ съ псевдоклассицизмомъ но другимъ источникамъ, ничего не пойметъ изъ отрывка г. Милюкова. Пока читаешь его, кажется, какъ будто какая-то мысль есть; но прочитайте и начните отдавать себѣ отчетъ въ томъ, что вы прочитали,-- вы не найдете ни одной мысли точной, опредѣленной, не допускающей перетолкованія, и изъ цѣлаго не выжмете никакого опредѣленнаго понятія о томъ, что именно хотѣлъ сказать авторъ.
Г. Милюковъ говоритъ: "не понимая, что древняя поэзія, какъ живое вырожденіе духа дохристіанскихъ вѣковъ, никакъ не могла служить образцомъ въ то время, когда общество жило совершенно иною жизнію, классики придумали" и проч. Въ какомъ смыслѣ можно сказать о древней поэзіи, что она не могла служить образцомъ для нынѣшней? Если разумѣть здѣсь Формальную ея сторону, то это совершенно несправедливо. Тѣ самыя требованія искуства, которыя выполнялись древними, остаются неизмѣнными и для нынѣшняго искусства. Міровые поэты новаго времени Шекспиръ, Гете, Шиллеръ воспитались на греческихъ образцахъ. О Шекспирѣ Шиллеръ говоритъ, что никто лучше его не понималъ и никто лучше его не выполнялъ требованій Аристотеля. Если разсматривать древнюю поэзію со стороны содержанія, то и здѣсь мысль г. Милюкова въ томъ видѣ, какъ она выражена, окажется тоже несправедливою. Лучшія трагедіи Шекспира взяты изъ римской жизни. Мы уже не говоримъ о другихъ поэтахъ, также первокласныхъ во Франціи, Германіи. Италіи, для которыхъ древняя поэзія служила самымъ богатымъ фондомъ во всѣхъ родахъ поэтическаго творчества. Что же хотѣлъ сказать г. Милюковъ словами, что древняя поэзія не могла служить образцомъ для новой? Въ поясненіе своей мысли онъ говоритъ, что древняя поэзія была выраженіемъ духа дохристіанскихъ вѣковъ, а нынѣ общество зажило совершенно иною жизнію. Но это объясненіе не только ничего не поясняетъ, а еще болѣе запутываетъ дѣло. Выраженія, употребленныя г. Милюковымъ, такъ общи, такъ неопредѣленны, противоположеніе двухъ міровъ языческаго и христіанскаго сдѣлано такъ эластично, уклончиво, что можно смѣло сказать, что г. Милюковъ, когда писалъ эти фразы, не имѣлъ въ головѣ никакой опредѣленной точной мысли. Надобно было но ходу рѣчи сказать причину, почему древняя поэзія не могла служить образцомъ для покой; а мысли для этого въ готовности никакой не было,-- ну, и махнулъ общую фразу; тамъ, дескать, былъ духъ дохристіанскихъ вѣковъ (вѣдь и выраженіе-то какое: духъ дохристіанскихъ вѣковъ!) а здѣсь общество зажило иною жизнію,-- а ты, дескать, любезный читатель, расхлебывай какъ самъ знаешь: какой это духъ дохристіанскихъ вѣковъ и какою это, затѣмъ, общество зажило иною жизнію.
Далѣе г. Милюковъ говоритъ: классики замѣнила произвольными правилами тѣ вѣчные законы природы, которые одни только служатъ истопникомъ творчества. Законы природы служатъ источникомъ творчества! Чистая нелѣпость! Законы -- вещь отвлеченная, добываемая посредствомъ логическаго отвлеченія (abstractio), творчество живетъ исключительно въ мірѣ образовъ, въ области Фантазіи и чувства. Можно сказать: природа въ своихъ неизмѣнныхъ законахъ служитъ источникомъ творчества, но никакъ нельзя "сказать: законы природы и проч. Г. Милюковъ хотѣлъ впрочемъ сказать совсѣмъ не то, что говоритъ. Онъ хотѣлъ сказать, что творчество, при созданіи своихъ произведеній, слѣдуетъ неуклонно законамъ природы. Мысль эта, конечно, вѣрная,-- но невѣрно то, будто классики произвольными правилами стремились измѣнить законы природы. Напротивъ, они думали своими правилами выполнить эти законы. Возьмемъ, напримѣръ, хоть трагедію, о которой больше всего хлопотали классики. Въ природѣ, т. е. въ дѣйствительной жизни, есть, конечно, тѣ трагическія дѣйствія, который изображаетъ трагедія. Но трагическое дѣйствіе во всей его натуральности нельзя представить на сценѣ. Сцена необходимо должна употреблять иллюзію именно для того, чтобы представить дѣйствіе натуральнымъ, Отсюда необходимы условныя правила, которыхъ нѣтъ въ природѣ, но которыхъ, непремѣнно долженъ держаться поэтъ, именно для того, чтобы его произведеніе имѣло на сценѣ иллюзію натуральности. Далѣе, хотя трагическія дѣйствія есть въ природѣ, но понятіе трагическаго и трагедіи, какъ и всякой поэтической формы, есть понятіе условное. Поэтому опять необходимы условныя правила для трагедіи, которыхъ также нѣтъ въ природѣ и которыхъ непремѣнно долженъ держаться поэтъ, если онъ хочетъ писать трагедію. Условныя правила, нигдѣ въ природѣ не существующія, необходимая принадлежность всякаго искуства, и искуство именно для того и придумываетъ ихъ, чтобы вѣрнѣе изобразить природу. Съ этою цѣлію придумывали правила для трагедіи какъ древніе, такъ и псевдо-классики. Если и можно доказать, что Корнель, толкуя Аристотеля, отступалъ отъ него, то вѣдь Аристотель еще не природа: его правила были правила также условныя. Вся разница между Корнелемъ и Аристотелемъ состоитъ въ различномъ пониманіи естественнаго въ трагедіи. Такъ точно Карамзинъ, думая изображать естественное чувство, рисовалъ приторно-сентиментальныхъ куколъ. Поэтому, когда г. Милюковъ представляетъ псевдоклассиковъ какими-то злоумышленными противоборцами природы, говоритъ, что они не знали, что законы природы никогда неизмѣнны и хотѣли идти противъ нихъ, то все это г. Милюковъ говоритъ чистую нелѣпость, ни съ чѣмъ несовмѣстную; а -въ томъ, что онъ далѣе говоритъ, по поводу Навина, объ искусствѣ, тщетно было бы доискиваться какого бы то ни было смысла.