Далѣе, г. Милюковъ увѣряетъ, что классики всякое отступленіе отъ установленныхъ ими формъ поэзіи считали у головнымъ преступленіемъ. Мы думали, не опечатка ли это?-- Заглянули въ конецъ; опечатокъ нѣтъ. На оберткѣ книги значится: изданіе третье, дополненное,-- слѣдовательно, конечно, уже тщательно пересмотрѣнное. Можно ли такія несообразныя иперболы оставлять въ книгѣ, назначенной для учащихся?
Мы занимаемъ книжкою Милюкова вниманіе читателей,-- хотя она вовсе этого по стоитъ,-- единственно на тотъ конецъ, чтобы читатели видѣли въ чьи руки попалась популяризація историческихъ идей Бѣлинскаго. Само собою разумѣется, что г. Милюковъ никакъ не домысли лея, что ему нужно дѣлать для того, чтобы выполнить планъ, предложенный Бѣлинскимъ, относительно исторіи русской поэзіи. Изъ того періода нашей литературы, о которомъ идетъ у насъ рѣчь, т. е. докарамзинскаго, онъ взялъ четыре имени, которыя признаны у Бѣлинскаго болѣе или менѣе поэтическими,-- а именно: Кантемира и Ломоносова, Державина и Фон-Визина, поставилъ ихъ попарно, какъ указателей и проводниковъ въ данное время двухъ различныхъ направленій поэзіи -- риторическаго и сатирическаго, и ограничился исключительно эстетическою ихъ оцѣнкою, заимствованною у Бѣлинскаго,-- и это назвалъ исторіею поэзіи.
Работа, кажется, была не трудная,-- толково передать, что говорилъ Бѣлинскій?-- Между тѣмъ точныя и опредѣленныя мысли Бѣлинскаго отразились въ сочиненіи Милюкова точно также, какъ отражаются предметы въ мутной лужѣ, т. е. не только вверхъ нотами, но и съ очертаніями, слишкомъ тускло и слабо напоминающими отражаемое.
Представимъ нѣсколько примѣровъ.
Бѣлинскій говоритъ о Ломоносовѣ, что это былъ риторъ, но риторъ по необходимости, что на его мѣстѣ былъ бы риторомъ и всякой другой даровитый человѣкъ, потому что тогдашнее общество не представляло никакого содержанія для поэзіи и это содержаніе, вмѣстѣ съ формою, необходимо было заимствовать въ Европѣ, что поэтому риторство Ломоносова не только не порокъ, но и заслуга его. Такимъ образомъ подъ риторствомъ Бѣлинскій разумѣетъ не однѣ только внѣшнія формы поэзіи, но вмѣстѣ и несамобытное содержаніе, чуждыя, не нашею жизнію выработанныя идеи, понятія, чувства. "Содержанія для своей поэзіи,-- говоритъ Бѣлинскій о Ломоносовѣ,-- онъ не могъ найдти въ общественной жизни своего отечества, потому что тутъ не было не только сознанія, но и стремленія къ нему; стало быть не было никакихъ умственныхъ и нравственныхъ интересовъ; слѣдовательно онъ долженъ былъ взять для своей поэзіи совершенно чуждое, но за то готовое содержаніе, выражая въ своихъ стихахъ чувства, понятія и идеи, выработанныя не нами, не нашею жизнію и де на нашей почвѣ. Это значило сдѣлаться риторомъ но неволѣ, потому что понятія чуждой жизни, выдаваемыя за понятія своей жизни, всегда риторика." (Соч. Бѣл. T. XI, 13).
Разсматривая вопросъ о томъ: лучше ли было бы, если бы Ломоносовъ новую русскую литературу основалъ на народномъ началѣ, Бѣлинскій разрѣшаетъ его отрицательно. "Однообразныя формы нашей бѣдной поэзіи,-- говоритъ онъ,-- были достаточны для выраженія ограниченнаго содержанія племенной, естественной, непосредственной, полу-патріархальной жизни старой Руси, но новое содержаніе не шло къ нимъ, не укладывалось въ нихъ; для него необходимы были и новыя формы. Тогда спасеніе наше зависѣло не отъ народности, а отъ европеизма; ради нашего спасенія тогда необходимо было не задушить, не истребить (дѣло или невозможное, или гибельное, если возможное) нашу народность, а такъ сказать, задержать на время (suspendre) ея ходъ и развитіе, чтобы привить къ ея почвѣ новые элементы. Пока эти элементы относились къ нашимъ роднымъ, какъ масло къ водѣ,-- у насъ, естественно, все было риторикою,-- и нравы, и ихъ выраженіе -- литература. Но тутъ было живое начало органическаго срощенія черезъ процесъ усиливанія (assimilation) и потому литература отъ абстрактнаго начала -- мертвой подражательности двигалась все къ живому началу -- самобытности (Ibid. стр. 16).
Такимъ образомъ Бѣлинскій величайшую заслугу Ломоносова ставитъ именно въ томъ, что онъ перенесъ въ нашу поэзію чуждыя намъ понятіи, идеи, чувства; въ этомъ отношеніи онъ сравниваетъ его по разумности и плодотворности реформы съ Петромъ Великимъ, который также перенесъ чуждыя намъ идеи, порядки, обычаи,-- но потомъ чуждое, имъ посѣянное, чрезъ пронесъ ассимиляціи, мало по малу превратилось въ плоть и кровь русской жизни.
Г. Милюковъ о Ломоносовѣ пишетъ:
"Родясь съ призваніемъ къ ученой дѣятельности, предпочитая всегда науку поэзіи, этотъ человѣкъ не могъ создать школы самобытной, а долженъ былъ обратиться къ изученію литературъ иностранныхъ. Такъ и случилось. Живя и обучаясь въ Германіи, онъ сблизился съ поэзіею нѣмцевъ и французовъ. Гинтеръ, Малербъ и Жанъ-Батлетъ Руссо сдѣлались его образцами; у нихъ заимствовалъ онъ искуственный восторгъ, напыщенный педантизмъ и школьную Форму ложнаго классицизма, и положилъ такимъ образомъ начало школы риторической, которая долго считалась единственной и настоящей поэтической школою. Удѣляя свободные часы стихотворству, Ломоносовъ написалъ много одъ на разныя оффиціальныя событія, на маскарады, праздники и иллюминаціи. Всѣ онѣ отличались холодностію, отсутствіемъ истиннаго чувства, общими мѣстами и недостаткомъ логической послѣдовательности, всѣ были лишены содержанія и исполнены одними риторическими возгласами. Въ нихъ авторъ отправлялся на Парнасъ, умывался кастильскою водою и согрѣтый пермесскимъ жаромъ, пѣлъ россійскій родъ. По формѣ эти оды были сколкомъ съ ЖанъБатиста Руссо и другихъ современныхъ одописцовъ. Вся эта придуманная риторическая изысканность, Аполлонъ и Музы, безпрестанные возгласы: Россія, что тебя не веселъ духъ живитъ? Не Линдъ ли подъ ногами зрю'!-- все это считалось необходимымъ убранствомъ классической оды. У Руссо на всякомъ шагу встрѣчаются doctes soeurs, chastes nymphes de Permesse и піитическія формулы въ родѣ: est-ce une illusion soudaine: quels nouveaux concerts d'allegresse retentissent de toutes parts?"
Оцѣнивая заслуги Ломоносова для русской литературы, г. Милюковъ говоритъ: "если Ломоносовъ былъ только подражателемъ, если -- какъ справедливо замѣтилъ Пушкинъ -- вліяніе его на словесность было вредное и доселѣ въ ней отзывается," то почему же онъ пользуется у насъ великимъ авторитетомъ, какъ поэтъ и достоинъ ли памятника, которымъ почтила его Россія?-- Достоинъ безъ сомнѣнія. ( Кланяйтесь, г. Ломоносовъ, г. Милюкову, что онъ соблаговолилъ поощрить ваши заслуги!) Хотя мы не видимъ въ немъ болѣе "орла", ширяющагося въ облакахъ," какъ говорилъ Мерзляковъ, хотя онъ повредилъ нашей поэзіи, давъ ей ложное направленіе,-- однако имя его безсмертно: онъ оказалъ великую услугу, создавъ языкъ и стихъ для русской поэзіи. (Очер. ист. поэзіи, стр. 85,90).