И такъ г. Милюковъ не признаетъ никакихъ заслугъ за Ломоносовымъ, кромѣ заслуги обработки языка и версификаціи; въ риторизмѣ, введенномъ Ломоносовымъ, онъ, вопреки мнѣнію Бѣлинскаго, видитъ положительный вредъ, нанесенный нашей литературѣ. Можно было бы поэтому заключить, что г. Милюковъ сталъ на совершенно самостоятельную точку зрѣнія относительно Ломоносова, призналъ взглядъ Бѣлинскаго на Ломоносова невѣрнымъ. Ничего не бывало. Назадъ тому нѣсколько страничекъ г. Милюковъ повторяетъ о Ломоносовѣ тоже самое, что говоритъ Бѣлинскій, т. е. признаетъ необходимость, пользу, важность въ нашемъ развитіи риторическаго направленія, называетъ риторическую поэзію выраженіемъ общества,
"Русскія жизнь, говоритъ онъ, послѣ Петра Великаго представляла два элемента: стремленіе сблизиться съ цивилизаціею образованнаго запада, и препятствіе, противопоставляемое невѣжествомъ, старавшимся подавить новое начало и утвердиться на прежнихъ допетровскихъ идеяхъ. Усилія къ сближенію съ Европою должны были необходимо повлечь ближайшее знакомство съ нравами,-- и оттого жизнь лучшаго класса общества, класса, жаждавшаго образованія, сдѣлалась подражательною и совершенно чуждою формъ старой жизни. Противоборство же, встрѣчаемое этимъ элементомъ на пути къ развитію, препятствія, поставляемыя упорною закоснѣлостію невѣжества, должны были породить негодованіе одной части общества къ другой. Поэзія, какъ живой отголосокъ жизни, необходимо должна была выразить оба эти элемента, и она ихъ выразила въ двухъ различныхъ направленіяхъ, начинавшихся непосредственно послѣ Петра. Съ одной стороны, въ слѣдствіе сближенія съ образованною Европою ч изученія ея литературы, началась поэзія, которая заимствовала содержаніе и форму у другихъ, и возникла слѣдовательно не изъ самихъ началъ общественной жизни,-- это поэзія подражательная, риторическая. Съ другой стороны негодованіе молодаго развивающагося общества на противодѣйсгвіе, встрѣчаемое имъ въ лицѣ старыхъ началъ, породило поэзію, проистекавшую изъ самой жизни,-- самобытно-сатирическую. Оба эти направленія начались одновременно, какъ необходимое слѣдствіе реформы. Но какъ Петръ не могъ одинъ совершить преобразованія старой Руси и задавить всей гидры невѣжества, то его идея должна была развиваться долго послѣ него. Русское общество, продолжая сближаться съ европейскимъ, безпрерывно усвояло плоды его жизни и боролось съ врагами просвѣщенія, которые не могли быть скоро потреблены; а потому обѣ школы поэзіи, какъ риторическая, такъ и сатирическая, шли рука объ руку съ общественной жизнію, какъ ея выраженіе. Разумѣется, риторическое направленіе, какъ подражательное, не смотря на важность и продолжительность своего вліянія, уступаетъ въ значеніи сатирическому, какъ самобытному и возникшему изъ общественной жизни. Это двоякое направленіе продолжалось постоянно, и исторія нашей новой поэзіи представляетъ только постепенный ходъ подражанія, возникшаго изъ стремленія усвоятъ идеи поэзіи другихъ образованныхъ народовъ, и самобытной сатиры, порожденной борьбою европейскаго начала съ стихіями старой жизни. Всѣ наши писатели были представителями этихъ двухъ школъ, изъ которыхъ первая началась съ Ломоносова, а вторая съ Кантемира." (Ibid стр. 78.)
Если поэзія риторическая была также необходима, какъ и сатирическая, если она была также выраженіемъ общества, то очевидно, что Ломоносову надобно поставить въ заслугу, что онъ ввелъ риторизмъ, а не порицать его за это. Такъ дѣйствительно, какъ мы видѣли, и сдѣлалъ Бѣлинскій. Такъ надлежало сдѣлать и г. Милюкову, какъ положившему въ основу своей исторіи взглядъ Бѣлинскаго. Но г. Милюковъ, какъ истый фельетонистъ, порхаетъ съ предмета на предметъ единственно для того, чтобы собрать матеріалъ для цвѣтовъ своего краснорѣчія и совершенно забываетъ о мысляхъ, имъ сказанныхъ. Тутъ онъ скажетъ одно, черезъ двѣ страницы говоритъ другое, совершенно противорѣчащее первому, и при этомъ никакого намека о прежнемъ, точно будто того прежняго онъ вовсе и не говорилъ.
По представленнымъ нами примѣрамъ, читатель уже можетъ судить, какъ глубоко понимаетъ г. Милюковъ Бѣлинскаго и какъ онъ вѣрно передаетъ его воззрѣнія. По читатель все-таки не постигнетъ всей мѣры этого разумѣнія г. Милюкова, если мы не выяснимъ ему источника самой забывчивости г. Милюкова, не введемъ его во внутренній смыслъ указанныхъ нами противорѣчій. Пусть же подивится читатель, когда мы ему скажемъ, что забывчивость, противорѣчія г. Милюкова, въ указанномъ нами случаѣ, произошли не отъ чего иного, какъ отъ самаго ревностнаго желанія, какъ можно точнѣе передать Бѣлинскаго, какъ можно вѣрнѣе скопировать его. Мы уже сказали выше, что исторія поэзіи г. Милюкова ограничивается одною только эстетическою оцѣнкою писателей. Въ этомъ отношеніи сочиненія Бѣлинскаго давали г. Милюкову самое богатое содержаніе. Но Бѣлинскій былъ не только критикъ, но и журналистъ. Онъ оцѣнивалъ писателей прежняго времени не въ спокойномъ положеніи кабинетнаго ученаго, а въ пылу полемической борьбы за старыя и новыя начала поэзіи. Вопросъ о писателяхъ прежняго времени связывался для Бѣлинскаго съ вопросомъ о молодомъ поколѣніи писателей, слѣдовавшихъ новымъ эстетическимъ воззрѣніямъ, достоинство которыхъ отрицалось поклонниками прежнихъ авторитетовъ. Очень натурально, что отстаивая представителей покой теоріи поэзіи, Бѣлинскій въ своемъ увлеченіи не щадилъ представителей прежней, ярко выставлялъ ихъ недостатки при всякомъ удобномъ случаѣ, рѣзко отзывался о нихъ и, само собою разумѣется, въ виду высшихъ своихъ цѣлей не считалъ нужнымъ или, скорѣе всего считалъ ненужнымъ распространяться о ихъ временныхъ достоинствахъ, если бы даже и видѣлъ ихъ. Все эта была односторонность не только весьма обыкновенная, но и совершенно необходимая въ томъ положеніи, въ какомъ находился Бѣлинскій. Безъ подобной односторонности, въ отношеніи къ старому, не входитъ въ жизнь ни одно новое ученіе. Односторонность своихъ сужденій сталъ понимать самъ Бѣлинскій, когда началъ заниматься серьезнымъ изученіемъ Пушкина, и съ того времени сталъ, какъ мы видѣли уже выше, смягчать свои рѣзкіе приговоры о писателяхъ прежняго времени. Ничего этого не понялъ г. Милюковъ; онъ никакъ не могъ догадаться (а, кажется какъ не хитро было сообразить это), что положеніе Бѣлинскаго было одно, а положеніе его, Милюкова, совершенно другое, что то, что Бѣлинскому писать было естественно и даже необходимо, какъ журналисту, во время жаркой, полемической борьбы, ему, Милюкову, пережившему время этой борьбы и спокойно пишущему исторію, писать вовсе было не нужно и даже смѣшно. Но ничего этого, повторяемъ мы, г. Милюковъ не понялъ и весь журнальный нылъ полемики Бѣлинскаго перенесъ въ свою, и безъ того жалкую книжонку. Онъ думаетъ, что тутъ-то онъ именно и передаетъ вполнѣ вѣрно Бѣлинскаго, когда повторяетъ его рѣзкіе односторонніе отзывы о писателяхъ прежняго времени. Отъ этого у г. Милюкова являются забавныя вещи въ его исторій. Онъ начинаетъ, какъ мы видѣли, бранить Ломоносова, когда по принятому имъ началу о необходимости двухъ направленій: риторическаго и сатирическаго, ему надобно было его хвалить. Мало этого, онъ совершенно безъ нужды, эпизодически, вводитъ въ свою исторію Сумарокова, какъ трагика, Княжнина, Хераскова, чтобы сказать о каждомъ изъ нихъ только то, что сочиненія ихъ никуда негодны. Всякій смышленый мальчикъ, прочитавъ подобные отзывы г. Милюкова, вправѣ спросить его: "милостивый государь г. Милюковъ! Вѣдь вы намъ сказали, что оба направленія и риторическое и сатирическое было неизбѣжнымъ слѣдствіемъ петровской реформы, необходимымъ явленіемъ, вытекшихъ изъ стихій новой жизни. Но вѣдь новая жизнь шла постоянно впередъ. Зачѣмъ же вы суете въ своей исторіи писателей еще болѣе негодныхъ, чѣмъ Ломоносовъ? Или эти писатели не поняли новой жизни, плохо выразили ее,-- въ такомъ случаѣ имъ нѣтъ мѣста въ исторіи,-- или ваше положеніе, что риторическое направленіе вышло изъ стихій новой жизни ложно." Замѣтимъ здѣсь, между прочимъ, что Милюковъ и тутъ не понялъ Бѣлинскаго. У Бѣлинскаго за Ломоносовымъ слѣдуетъ немедленно Державинъ, въ качествѣ представителя риторическаго направленія, такъ какъ въ Державинѣ онъ видитъ прогресъ этого направленія. Сумароковъ, Княжнинъ, Херасковъ, какъ не сдѣлавшіе прогресса въ риторическомъ направленіи противу Ломоносова, у него вычеркиваются изъ исторіи.
Но забавнѣе всего бываетъ г. Милюковъ, когда, говоря о двухъ разныхъ направленіяхъ русской поэзіи, забывается до того, что воображаетъ, будто было и два разныхъ общества, изъ которыхъ одно читало риторическую поэзію, а другое сатирическую,-- и въ пароксизмѣ такого самозабвенія начинаетъ бранить общество риторическое.
Такъ, выбранивъ оды Ломоносова, назвавъ ихъ вполнѣ нелѣпыми; онъ объясняетъ, отчего эти оды имѣли успѣхъ, въ современномъ Ломоносову обществѣ, слѣдующимъ соображеніемъ: "чего можно требовать отъ того общества, которое, едва освободясь отъ вѣковой слѣпоты, не успѣло еще осмотрѣться, видѣло въ европейской цивилизаціи одинъ наружный лоскъ и смотрѣло на поэзію, какъ на особый видъ неистребленнаго еще шутовства? Чего, кромѣ бездушнаго риторизма, достойно было то время, когда поэту поручалось сочиненіе аллегорическихъ картинъ на иллюминаціи и похвальныхъ стишковъ, какъ необходимой принадлежности праздниковъ; когда меценаты поступали съ поэтомъ какъ съ шутомъ, награждая его, въ лицѣ Третьяковскаго, сотнею рублей за подготовленный восторгъ и сотнею палокъ за просрочку заказанной оды? Удивительно ли, что въ стихахъ Ломоносова, писанныхъ болѣе для того, чтобы угодить патрону Шувалову, не было ничего, кромѣ искусственнаго риторизма и удивительно ли, что современники увидѣли въ немъ россійскаго Пиндара, совмѣстившаго въ себѣ всѣхъ поэтовъ Греціи?" (стр. 86).
Почти точно такимъ образомъ объясняетъ г. Милюковъ и успѣхъ трагедій Сумарокова. "Мѣсто Корнеля и Расина оставалось вакантнымъ на нашемъ Геликонѣ, и его не замедлилъ занять Сумароковъ, выступая на сцену съ трагедіями, написанными въ подражаніе Расину и Вольтеру. Онъ былъ принять съ рукоплесканіями. Публика образованная, знакомая съ литературою французскою, находя Британиковъ, Эдиповъ, Заиръ, Роксанъ подъ именами Хоревовъ, Синавовъ, Оснельдъ и Ксеній, встрѣчая тѣхъ же наперстниковъ и наперстницъ, вѣстниковъ и героевъ, которыхъ видѣла во французскихъ трагедіяхъ, и не думала усомниться въ существованіи подобныхъ куколъ; а для класса непосвященнаго, не знавшаго до сихъ поръ ничего, кромѣ -- медвѣжьей травли, произведенія Сумарокова были удивительною новостію. Немудрено, что русскіе были въ восторгѣ отъ этихъ трагедій и провозгласили его своимъ Расиномъ и Вольтеромъ."
Опомнитесь, г. Милюковъ! Что вы дѣлаете? Вѣдь, но собственному же вашему началу, положенному въ основаніе вашей исторіи, и риторическое и сатирическое направленіе возникли изъ элементовъ одной и той же новой жизни, принадлежали одному и тому же новому обществу, порожденному и воспитанному реформами Петра. Оно читало и хвалило и сочиненія Ломоносова, Сумарокова, Княжнина, Хераскова, оно же читало и хвалило и сатирическія сочиненія Кантемира, Сумарокова и т. п. Если успѣхъ первыхъ, но вашему мнѣнію, былъ основанъ на крайнемъ невѣжествѣ общества, то стало быть на этомъ же крайнемъ невѣжествѣ основанъ былъ и успѣхъ послѣднихъ? Можно ли до такихъ несообразностей зарапортовываться въ учебникѣ?
По довольно объ исторіи поэзіи г. Милюкова. Еслибъ мы захотѣли изобразить всѣ ея красоты, намъ пришлось бы нависать книжку вдвое толще ея самой. Также скудоумна и ничтожна. Мы можемъ пожалѣть только о крайней бѣдности мысли въ нашей литературѣ, гдѣ подобныя творенія, какъ книжка г. Милюкова могутъ переживать три изданія.
Намъ слѣдуетъ сказать здѣсь нѣсколько словъ объ исторіи словесности г. Галахова, хотя эта книга но своему содержанію ни какъ не можетъ быть названа исторіею словесности, а скорѣе можетъ быть названа исторіею русскаго просвѣщенія вообще или, еще точнѣе, сборникомъ матеріаловъ для исторіи русскаго просвѣщенія. Авторъ даетъ слову: словесность объемъ слишкомъ обширный, подъ который подходятъ самые разнородные памятники русской письменности. При такой разнородности предметовъ, вошедшихъ въ составъ исторіи, которые и безъ того должны были сильно затруднять соблюденіе единства въ цѣломъ и дѣлать необходимыми эпизодическія дополненія для памятниковъ, не имѣющихъ прямого отношенія къ литературѣ въ собственномъ смыслѣ этого слова, авторъ принялъ методъ изложенія для своей исторіи самый неудобный. Вмѣсто того, чтобы идти путемъ чисто-историческимъ, т. е имѣть въ виду постоянно общее состояніе литературы, слѣдить за развитіемъ ея впередъ въ цѣломъ, и показывать, что препятствовало и способствовало этому развитію, пользуясь при этомъ частными литературными памятниками, какъ матеріаломъ, освѣщающимъ общій ходъ литературы, авторъ предпочелъ идти путемъ монографическимъ, т. е. путемъ подробнаго изслѣдованія каждаго литературнаго памятника. Изслѣдывать литературный памятникъ, но мнѣнію г. Галахова, значитъ разсмотрѣть его съ двухъ сторонъ: 1) со стороны литературы, и 2) со стороны исторической. Литературное расмотрѣніе памятника ограничивается критическимъ опредѣленіемъ его эстетическаго значенія; въ историческое же разсмотрѣніе памятника должны входить три элемента: личный, отношеніе памятника къ жизни писателя; національный, отношеніе его къ современному состоянію народнаго быта; общечеловѣческій, отношеніе къ общественному состоянію другихъ государствъ. "Указанные элементы,-- замѣчаетъ при этомъ г. Галаховъ, можно уподобить концентрическимъ кругамъ, у которыхъ средоточіе Одно и тоже -- литературный памятникъ, но которыхъ окружности не одинаковы. Откуда бы ни начинали мы осматривать памятникъ,-- изъ ближайшаго ли къ нему, или отдаленнѣйшаго отъ него круга, результатъ выйдетъ одинъ и тотъ же: историческое опредѣленіе литературнаго памятника. Изслѣдованіе, правильно произведенное, покажетъ, какимъ образомъ развитіе общечеловѣческой и народной жизни вмѣстѣ съ развитіемъ личности автора, обусловили характеръ его дѣятельности, и на оборотъ, разумное знакомство съ характеромъ "той дѣятельности опредѣлитъ, какъ именно отразились въ ней всѣ три дѣйствующіе элемента: личный, національный и общечеловѣческій. Отраженіе бываетъ иногда такъ ярко, что исторія сочиненій раскрываетъ вмѣстѣ исторію того времени, въ которое они явились. Еальбо и Вегель, представляя характеристику Данта, тѣмъ самымъ характеризуетъ и вѣкъ его; Ломени, біографъ и критикъ Бомарше, имѣлъ право назвать свою книгу: "Beaumarchais et son temps."