Все это, конечно, очень вѣрно относительно Данта и Бомарше; но вѣдь не всѣ писатели отражаютъ такъ свой вѣкъ въ своихъ сочиненіяхъ, какъ отразили его Бомарше и Данта. Есть писатели, которые хотя и отражаютъ свой вѣкъ въ своихъ твореніяхъ, до отражаютъ очень слабо, по крайней мѣрѣ гораздо слабѣе другихъ однородныхъ съ ними; а есть и такіе, которые нисколько не отражаютъ своего вѣка въ своихъ сочиненіяхъ, отражаютъ только свои личныя случайныя настроенія. Какъ узнать: кто изъ писателей отражаетъ свой вѣкъ въ своихъ сочиненіяхъ, кто не отражаетъ, кто отражаетъ сильнѣе, кто слабѣе. Г. Галаховъ говоритъ, что сдѣлать это очень легко. Именно стоитъ только взять въ разсмотрѣніе развитіе общечеловѣческой и національной жизни въ данное время, сообразить это съ личнымъ развитіемъ автора,-- и тогда самъ собою опредѣлится характеръ его литературной дѣятельности. Равно какъ изъ обратнаго дѣйствія, т. е. изъ разсмотрѣнія характера литературной дѣятельности автора опредѣлится само собою, какъ отражались въ ней всѣ три элемента: личный, общеловѣческій и національный. Предположимъ, что все это дѣйствительно такъ. Но подобнымъ пріемамъ изслѣдованія намъ объяснится каждый литературный памятникъ только какъ изолированное явленіе, на общечеловѣческой почвѣ, а не какъ явленіе, находящееся въ связи и взаимодѣйствіи со множествомъ другихъ однородныхъ съ нимъ явленій, и тѣмъ болѣе не какъ явленіе, находящееся въ связи и взаимодѣйствіи не съ развитіемъ вообще только національной жизни цѣлаго народа, а съ движеніемъ лучшей его части въ извѣстную данную минуту. Однимъ словомъ, получится результатъ совсѣмъ не тотъ, какой нуженъ для историка. Пояснимъ это примѣромъ. Взявъ во вниманіе развитіе общечеловѣческой жизни, какимъ оно является при Петрѣ Великомъ въ Европѣ и начатки новаго развитія нашей національной жизни въ то же время, мы поймемъ возможность появленія такого литературнаго памятника, какъ сатиры Кантемира. Но для историка подобное открытіе относительно литературнаго памятника есть не болѣе, какъ общее мѣсто. Ему нужно знать не то: сообразенъ ли извѣстный литературный памятникъ съ. общимъ развитіемъ общечеловѣческой и національной жизни въ данное время, а также съ личнымъ развитіемъ автора. Историку относительно каждаго литературнаго памятника нужно знать слѣдующія три вещи: 1) въ какомъ отношеніи находится разсматриваемый литературный памятникъ къ движенію лучшей и передовой общественной мысли даннаго времени? Находится ли онъ въ тѣсной связи съ этою мыслію или онъ представляетъ собою въ литературѣ только случайный продуктъ личнаго развитія или настроенія автора? 2) Если памятникъ находится въ тѣсной связи съ лучшею общественною мыслію, то какое онъ имѣлъ дѣйствительное вліяніе на ея дальнѣйшее развитіе? 3; Въ чемъ и какъ проявилось его вліяніе въ послѣдующей литературѣ? Всѣ эти вопросы совершенно неразрѣшимы при монографическомъ пріемѣ изслѣдованія. Ихъ можетъ разрѣшить только тотъ историкъ, для котораго главная цѣль въ исторіи разъясненіе общаго состоянія и движенія всей литературы въ каждое данное время, для котораго каждое частное литературное явленіе есть не болѣе, какъ фактъ, служащій къ разъясненію этого общаго состоянія и движенія всей литературы и который, только по мѣрѣ участія своего въ этой функціи, пріобрѣтаетъ себѣ право намѣсто въ исторіи. Историкъ, который держится чисто-историческаго метода къ изложеніи своей исторіи, самымъ ходомъ исторіи будетъ приведенъ именно къ тѣмъ писателямъ, которые сильнѣе, рельефнѣе, чѣмъ, всѣ другіе отразили свой вѣкъ въ своихъ твореніяхъ и только ихъ захватитъ въ свою исторію, какъ показателей общаго движенія литературы; другихъ, въ сочиненіяхъ которыхъ вѣкъ отразился слишкомъ блѣдными чертами, онъ оставитъ совершенно въ сторонѣ, какъ не игравшихъ никакой роли въ общественномъ и литературномъ развитіи или упомянетъ только мимоходомъ въ своемъ мѣстѣ тѣ незначительныя заслуги, которыя они имѣли. Иначе сказать, при историческомъ методѣ изложенія исторіи каждому писателю указывается и отводится именно то мѣсто въ исторіи, которое онъ долженъ занимать въ ней по тому или другому значенію тѣхъ или другихъ своихъ сочиненій. Историкъ монографистъ долженъ подвергать одинаковому разсмотрѣнію каждаго писателя какъ важнаго, такъ и неважнаго, не имѣвшаго никакого значенія. У него нѣтъ никакой правильной мѣрки для истинной исторической оцѣнки того или другого писателя. Онъ долженъ держаться въ этомъ случаѣ на вѣру или мнѣнія своего времени объ извѣстномъ писателѣ, или мнѣнія его современниковъ, или того и другого вмѣстѣ. Г. Галаховъ держится послѣдняго способа -- и но этому одинаковому изслѣдованію подвергаетъ и сочиненія Кантемира, и сочиненія Петрова и Кострова. Мы однако сильно сомнѣваемся, чтобы какъ въ данномъ, такъ и во множествѣ другихъ случаевъ, и то и другое мнѣніе и даже оба вмѣстѣ могли быть признаны непогрѣшимыми. По всей вѣроятности, если бы писать исторію правильнымъ историческимъ методомъ, ни которому изъ трехъ поименованныхъ писателей или вовсе не дано было бы мѣста въ ней или дано было бы очень мало, и совсѣмъ подъ другимъ освѣщеніемъ. Монографическій методъ изложенія исторіи, не давая ни одному писателю должнаго освѣщенія и должной постановки въ связи всей литературы даннаго времени, постоянно смѣшивая важное съ неважнымъ, обременяя исторію множествомъ совершенно ненужныхъ именъ и подробностей, не только не разъясняетъ читателю общаго хода и развитія литературы, но только болѣе затемняетъ и запутываетъ ихъ. Прочитавъ подробнѣйшее, какое только есть у насъ изслѣдованіе г. Галахова о писателяхъ перваго періода нашей исторіи отъ Петра I до Карамзина, читатель не вынесетъ не только яснаго, но почти никакого представленія объ общемъ ходѣ движенія нашей литературы въ теченіе этого времени; объ истинныхъ ея двигателяхъ, о причинахъ такого, а не другого движенія. Свѣдѣній собрано ]'. Галаховымъ такъ много, что, можетъ быть, но однимъ этимъ свѣденіямъ можно бы было написать дѣйствительную исторію литературы, но руководящей нити нѣтъ никакой. По этому на исторію словесности можно смотрѣть, какъ на неоцѣненный для всѣхъ занимающихся русскою литературою сборникъ болѣе или менѣе очищеннаго, болѣе или менѣе подготовленнаго матеріала для исторіи русской литературы, но исторіи русской литературы она собою замѣнить никакъ не можетъ; напротивъ она еще сильнѣе заставляетъ чувствовать потребность въ ней.
Мы видѣли выше, что какъ Бѣлинскій въ своемъ планѣ исторіи русской литературы предначертываетъ для нея хронологическій порядокъ, такъ этого же самаго порядка держится и г. Галаховъ въ своей исторіи. Этого же самаго порядка держится и та quasi-исторія литературы прежняго времени, которая состояла изъ однихъ послужныхъ списковъ писателей и библіографическихъ свѣденій о ихъ сочиненіяхъ. Хронологическій порядокъ во всякой исторіи въ существѣ дѣла есть ничто иное, какъ отсутствіе дѣйствительнаго порядка и служитъ всегда несомнѣннымъ указателемъ, что историческія явленія, входящія въ составъ исторіи, надлежащимъ образомъ не поняты, идея исторіи не выяснена, задача не опредѣлена.
Бѣлинскій указываетъ, пожалуй, приблизительно вѣрно задачу исторіи до-карамзинскаго періода нашей литературы, именно въ объясненіи, какъ постепенно наша литература освобождалась отъ внесеннаго въ нее риторизма. Но Бѣлинскій видитъ этотъ риторизмъ въ одномъ только Ломоносовѣ; всѣ другіе писатели того періода не только сатирическіе, но и риторическіе показываютъ уже постепенный прогрессъ въ освобожденіи отъ этого риторизма. Такъ Державинъ у него менѣе риторъ, чѣмъ Ломоносовъ и т. п. Бѣлинскому нужно было такъ понять литературу прошедшаго столѣтія потому, какъ мы это объяснили выше, что для него вовсе не могла быть литература тамъ, гдѣ нѣтъ никакихъ по крайней мѣрѣ начатковъ художественности. Мы имѣемъ другія воззрѣнія, и намъ нѣтъ никакой ни нужды, ни цѣли представлять дѣло иначе, чѣмъ оно есть, т. е. что риторъ былъ не одинъ Ломоносовъ, что риторы были всѣ писатели прошедшаго столѣтія, какъ риторическіе, такъ и сатирическіе,-- одни болѣе, другіе менѣе, что вся литература прошедшаго столѣтія не можетъ быть названа иначе, какъ риторическою.
Риторизмъ не представляетъ какой нибудь особенности нашей литературы, какъ думалъ Бѣлинскій, приписывая его происхожденіе тому насильственному перевороту, который произвела реформа Петра въ нашей жизни и литературѣ. Риторическій періодъ проходитъ каждая литература, подвергаясь искуственной обработкѣ. Его прошли, покрайней мѣрѣ, всѣ европейскія литературы, какъ и наша.
Сущность риторизма состоитъ ни въ чемъ иномъ, какъ въ преобладаніи формы надъ мыслію, въ болѣе или менѣе полномъ порабощеніи послѣдней первою, такъ что мысль, отдавая все значеніе формѣ, или вовсе не признаетъ за собой никакого, или признаетъ только самое ничтожное значеніе, или что тоже, не признаетъ или признаетъ только ничтожное значеніе за тѣми предметами, которыхъ она служитъ изображеніемъ. Постепенное освобожденіе мысли отъ такого гнета формы, постепенный переходъ ея изъ подчиненнаго состоянія въ преобладающее надъ формою, наконецъ признаніе формы не болѣе, какъ служебнаго орудія для своего выраженія -- вотъ что составляетъ прогрессъ литературы въ такъ называемомъ періодѣ риторическомъ. Задача исторіи литературы но отношенію къ этому періоду состоитъ въ томъ, чтобы показать, какими путями при общемъ риторствѣ мысль постепенно освобождалась отъ преобладанія формы, что препятствовало и что способствовало ея успѣхамъ въ этомъ движеніи.
Постараемся здѣсь кратко обозначить ходъ этого движенія мысли въ первомъ періодѣ нашей литературы, какъ понимаемъ его мы.
Искуственная обработка литературы у всѣхъ народовъ начинается обыкновенно подражаніемъ, образцомъ литературъ старѣйшихъ по развитію. Риторизмъ бываетъ потому неизбѣжнымъ результатомъ такого подражанія, что идеи и мысли, проводимыя въ литературѣ ранѣе развившагося народа, стоятъ выше пониманія "народа подражающаго, не имѣютъ ничего или имѣютъ очень мало солидарнаго себѣ, какъ въ его образѣ мыслей, такъ и въ жизни, и потому не привлекаютъ его вниманія и сочувствія къ себѣ. Первое, что становится понятнымъ ему въ произведеніяхъ старѣйшихъ литературъ -- это внѣшняя форма произведеній; потому она привлекаетъ все его вниманіе, въ ней онъ видитъ главную суть дѣла, повторяя за тѣмъ или совершенно безсознательно или мало сознательно тѣ идеи и мысли, для которыхъ форма служитъ только оболочкою. Всѣ европейскія литературы начались подражаніемъ древне-греческой и римской или классической литературы. Подражаніемъ той же классической литературѣ началась и наша литература, съ тѣмъ только различіемъ отъ европейскихъ литературъ, что классицизмъ дошелъ до насъ не въ своемъ подлинномъ видѣ, а уже во французской и нѣмецкой передѣлкѣ. Повидимому, въ сравненіи съ европейскими наша литература была поставлена въ самыя благопріятныя условія для развитія. Римско-германскій міръ возникъ на развалинахъ греко-римскаго. Хотя онъ образовался совершенно подъ другими вліяніями, нежели послѣдній, но традиція древняго міра, въ томъ или другомъ видѣ, никогда въ немъ совершенно не прекращалась. Ее сохраняла и католическая церковь, и схоластическая наука. По возрожденіи наукъ, когда началась разработка греческой науки и искусства, въ этой традиціи была точка соприкосновенія новаго міра съ древнимъ. Для міра германо-римскаго не были незнакомы ни исторія, ни миѳологія греческая римская, ни даже философія въ ея схоластической обработкѣ: у него были свои причины благоговѣть передъ исчезнувшимъ древнимъ міромъ, и слѣдовательно, подражаніе или риторизмъ могъ имѣть здѣсь глубокіе корни. У насъ не было ничего подобнаго. Мы росли совершенно въ сторонѣ отъ всякихъ традицій не только древняго, но и отъ исторіи новаго романо-германскаго міра. Для насъ миѳологическія божества, герои древняго міра, даже отчасти историческія лица новаго романо-германскаго міра были звуки, не имѣющіе никакого смысла. Все это не обѣщало большей прочности классическому риторизму, связывавшемуся неразрывно съ миѳологіей древнихъ. Замѣчательно, что отецъ нашего театра Сумароковъ счелъ нужнымъ перенесть немедленно драму на русскую почву. Тутъ не въ томъ дѣло, что въ дѣйствующихъ лицахъ трагедій Сумарокова не было художественной правды,-- а въ томъ, что ихъ имена не были чужды для русскаго уха, что жизнь Ярополковъ, Хоревовъ, Синавовъ, Труворовъ -- правильно или ложно изображенная,-- кто могъ судитъ объ этомъ изъ современниковъ Сумарокова,-- могла болѣе интересовать его, чѣмъ жизнь Эдиповъ, Британиковъ, Медей, Ифигеній не только незнакомыхъ ему, но и дикихъ для его слуха. Далѣе, наша литература родилась не въ кабинетѣ и не для кабинета; она вызвана была реформою для содѣйствія дѣлу реформы т. е. прямо для общественнаго служенія. Самое это дѣло должно было указать правильную дорогу мысли и быстро освободить ее отъ рабства формы. И уже первый нашъ поэтъ Ломоносовъ является вовсе не такимъ рабомъ формы, какимъ его изображаютъ. Онъ не сплетаетъ своихъ одъ для того, чтобы только блеснуть витійствомъ; у него риторическая форма имѣетъ въ себѣ серьезное реальное содержаніе, служащее современному дѣлу. Его можно назвать скорѣе публицистомъ въ стихахъ, чѣмъ стихотворцемъ. Рядомъ съ одою и даже ранѣе ея является сатира, которая поставляетъ своимъ долгомъ служить общественному дѣлу. Сатира Сумарокова, преслѣдуя разныя презрительныя вещи, затрогиваетъ уже и напыщенность ломоносовской оды. Однимъ словомъ общественное положеніе нашей литературы, призванной дѣлать дѣло, а не играть словами, не обѣщало у насъ процвѣтанія риторизму.
А между тѣмъ именно это общественное положеніе нашей литературы въ связи съ тѣмъ обстоятельствомъ, что мы незнакомы были ни съ какою наукою, ни даже схоластическою, было причиною, что наша литература, задержанная въ своемъ развитіи, выступила на путь, указанный Ломоносовымъ, шла имъ очень долго и если освободилась отъ него, то освободилась не собственнымъ сознательнымъ противодѣйствіемъ ему, какъ напримѣръ литература нѣмецкая со времени Лессинга, а можно сказать безсознательно для нея самой, усиліями самого общества.
Первоначальный кружекъ испитыхъ друзей петровской реформы былъ очень не великъ. Онъ составлялъ незначительную горсть людей среди огромной массы приверженцевъ старины. Эти послѣдніе, враждебно относившіеся ко всѣмъ реформамъ, подозрительно смотрѣли и на возникшую вмѣстѣ съ реформами новую литературу. По смерти Петра немедленно начались доносы, обличавшіе ее въ безбожіи. Но и изъ самихъ людей реформы, подвижниковъ Петра, понимавшихъ реформу только съ практической стороны и незнакомыхъ съ просвѣщеніемъ, не всѣ смотрѣли благопріятно на новую литературу. Она могла существовать не иначе, какъ только подъ державнымъ покровительствомъ. Такого положенія дѣйствительно и достигла литература послѣ первой оды Ломоносова (на взятіе Хотина). Ломоносовъ, простой русской крестьянинъ, удостоенный единственно за свои литературные и ученые труды почетнаго мѣста въ служебной іерархіи, академическихъ креселъ, отличенный особенною благосклонностію и вниманіемъ трехъ императрицъ, былъ для Россіи первымъ живымъ свидѣтельствомъ и залогомъ прочнаго водворенія у насъ литературы и науки. Императрица Екатерина, задуманъ преобразовать наше гражданское устройство и гуманизировать нравы общества обратила свое особенное вниманіе на литературу. Она освободила литературу отъ стѣснительныхъ условій цензуры, щедро награждала и поощряла литературные труды, приняла сама лично самое дѣятельное участіе въ литературѣ и тѣмъ привлекла къ литературному труду безчисленное множество силъ.
Наказъ, составленный самою императрицею для собранной изъ депутатовъ со всей Россіи коммиссіи для составленія уложенія и дозволенный ею даже для практическаго руководства во всѣхъ судахъ, давалъ права гражданства въ Россіи самымъ передовымъ идеямъ того времени, выработаннымъ современною философіею. Для русской литературы открывался такой просторъ мысли, о которомъ она не только не мечтала до того времени, но о которомъ не могла думать даже впослѣдствіи. Во всякой болѣе зрѣлой литературѣ Наказъ вызвалъ бы богатую популярно-ученую разработку вопросовъ, въ немъ содержащихся, которая была бы для общества лучшею подготовкою къ усвоенію его идей и вмѣстѣ лучшимъ средствомъ для ихъ распространенія.