Къ сожалѣнію, наша литература стояла гораздо ниже намѣреній и желаній императрицы. Она отчасти понимала и могла оцѣнить гуманную сторону Наказа, но политическая сторона Наказа, если въ буквѣ и была понятна, то внутренній смыслъ ея и достоинство были выше ея разумѣнія. Все содѣйствіе видамъ и намѣреніямъ императрицы въ литературѣ выразилось обличеніемъ грубыхъ пороковъ, невѣжества, антигуманныхъ обычаевъ и поступковъ и т. п., такъ какъ подобное обличеніе не требовало отъ пишущихъ ни серьезнаго научнаго образованія, ни обширныхъ знаній. Вотъ почему въ началѣ царствованія императрицы и именно послѣ изданія Наказа, сатира начала быстро развиваться. Императрица сначала сама поддерживала и поощряла ее. Но потомъ, но мѣрѣ того, какъ сатира начала крѣпнуть, касаться предметовъ болѣе серьезныхъ, императрица нашла нужнымъ сдерживать ее, а потомъ и совсѣмъ прекратила. Причина этого лежала отчасти въ неудовольствіи высшихъ классовъ общества, которые какъ съ одной стороны были слишкомъ небезукоризненны, чтобы не подвергаться нападеніямъ сатиры, такъ съ другой слишкомъ мало образованы для того, чтобы выносить -тѣ рѣзкія истины, которыя начала высказывать сатира; главное же сатира стала касаться слишкомъ щекотливыхъ вопросовъ для того времени, разрѣшенія которыхъ она никакъ не могла одна подготовить, а между тѣмъ для удовлетворительнаго разрѣшенія ихъ, если оно и желалось правительствомъ, не имѣлось въ то время въ обществѣ никакихъ другихъ благопріятныхъ данныхъ. Таковъ былъ, напримѣръ, вопросъ объ отношеніи помѣщиковъ къ крестьянамъ, поднятый и довольно рѣзко проводившійся новиковскими журналами.
Но если сатирическому направленію, сильно развивавшему общественную мысль, не было вовсе ходу, то за то направленію риторическому былъ предоставленъ самый полный и широкій просторъ. Это направленіе поддерживалось и поощрялось не одною уже императрицею, но безчисленнымъ множествомъ день это дня плодившихся меценатовъ, которые всѣ съ удовольствіемъ выслушивали восхвалявшихъ ихъ поэтовъ, расплачиваясь за это деньгами, чинами, перстеньками и т. п. Ода привлекала къ себѣ безчисленное множество рукъ; не было почти писателя, который бы не пробовалъ въ ней своихъ силъ. Соблазнительный примѣръ Державина, достигшаго посредствомъ одописанія высшихъ государственныхъ степеней, дѣйствовалъ на всѣхъ слишкомъ соблазнительно. Ода этого времени, не смотря на внѣшній блескъ, который далъ ей Державинъ, глубоко пала въ сравненіи съ одою Ломоносова. Недостатокъ ея состоялъ уже не въ риторизмѣ только формы, но въ униженіи ея внутренняго содержанія, въ отсутствіи въ ней всякой искренности, мысли и чувства, въ превращеніи ея въ чистософистическое орудіе для служенія цѣлямъ недостойнымъ.
Литературѣ не представлялось никакого выхода,-- по крайней мѣрѣ въ близкомъ будущемъ,-- съ того пути, которымъ она пошла. Потому что меценатство держало ее въ рабствѣ крѣпкими узами; критики вовсе не было; замѣнявшій- критику авторитетъ старѣйшихъ и прославленныхъ писателей направлялъ молодыя дарованія на тотъ же ложный путь, на которомъ стоялъ самъ.
Такимъ образомъ когда сатира была остановлена въ самомъ началѣ своего развитія, одѣ не представлялось никакого выхода съ того ложнаго пути, на которомъ она стояла,-- для литературы возможность болѣе свободнаго и правильнаго движенія оставалась единственно въ драмѣ.
На драму у насъ доселѣ обращаемо было весьма мало вниманія,-- тогда какъ XVIII вѣкъ, былъ всюду но преимуществу вѣкомъ театра. На театрѣ сосредоточивались тогда всѣ лучшія силы литературы во всей Европѣ,-- пользуясь имъ или какъ политическою трибуною, какъ было во Франціи, или какъ образовательною школою для народа, какъ было въ Германіи. Такое предпочтеніе драмѣ предъ всѣми другими родами поэзіи оказывалось какъ потому, что это былъ высшій родъ поэзіи и вмѣстѣ съ тѣмъ, въ XVIII столѣтіи, за отсутствіемъ романа, новой формы поэзіи, тогда только-что возникавшей,-- единственный родъ, гдѣ сильный талантъ могъ развернуться во всей своей широтѣ, такъ и потому, что у древнихъ драматическая форма поэзіи была выработаннѣйшая, употребительнѣйшая изъ всѣхъ другихъ формъ и потому оставила богатѣйшіе, и разнообразнѣйшіе образцы. Поэтому когда съ возрожденіемъ наукъ началась разработка античной литературы, драма привлекла къ себѣ преимущественное вниманіе новыхъ поэтовъ. Съ драмы началось развитіе всѣхъ европейскихъ литературъ и посредствомъ ея разработки всѣ онѣ достигли своей зрѣлости.
Точно тѣмъ же путемъ т. е. путемъ драмы совершилось развитіе и нашей литературы въ XVIII столѣтіи. Драма представляла для этого и у насъ болѣе удобствъ, чѣмъ всѣ другіе роды литературы. Для одной только драмы существовала у насъ критика или точнѣе сказать безапеляціонный трибуналъ, рѣшавшій ея достоинство или недостоинство. Этотъ трибуналъ составляла слушавшая драму въ театрѣ публика. Отъ ея одобренія или неодобренія зависѣлъ успѣхъ піесы на сценѣ или ея паденіе. Каковъ былъ этотъ трибуналъ въ художественномъ отношеніи -- компетентный или не компетентный, объ этомъ судить трудно; потому что этотъ вопросъ можно разсматривать съ разныхъ точекъ зрѣнія. Но трибуналъ имѣлъ два несомнѣнныя достоинства: во-первыхъ это былъ трибуналъ совершенно безпристрастный и искренній, онъ высказывалъ безъ всякой лести и потворства о пьесѣ именно то, что онъ думалъ,-- и слѣдовательно для автора могъ служить лучшимъ указателемъ мѣры общественнаго развитія; во-вторыхъ это былъ трибуналъ вполнѣ независимый, для котораго не существовало никакихъ авторитетовъ, а между тѣмъ судомъ его самого дорожили всѣ. Сама императрица, поставивъ какую нибудь новую пьесу на сцену, обыкновенно съ заботливостію освѣдомлялась у своего статсъ-секретаря и вмѣстѣ секретаря по литературнымъ дѣламъ Храповицкаго, какъ принята ея пьеса публикою. Такимъ образомъ этотъ трибуналъ предохранялъ драму если не вполнѣ, то весьма значительно отъ вредившаго другимъ^родамъ поэзіи меценатства, какъ аристократическаго, такъ и литературнаго.
Но помимо всего этого драма дѣйствовала на писателей болѣе или менѣе отрезвляющимъ образомъ и въ другихъ отношеніяхъ. Мы привыкли говорить, что у насъ драма была подражательною, псевдоклассическою, что самостоятельнаго въ ней ничего не было, что при этомъ подвизавшіеся на драматическомъ поприщѣ были люди не даровитые, что въ нашей драмѣ не было не только художественной правды -- вѣрности въ изображеніи характеровъ, страстей и т. п., по не было даже простой исторической вѣрности мѣстности и времени. Все это, пожалуй, и такъ,-- по крайней мѣрѣ почти что такъ. Но все таки писавшій драму старался изобразить нѣчто дѣйствительное. Каково бы ни было это дѣйствительное но его представленію, какъ бы оно далеко не уклонялось отъ истины, но все таки въ умѣ писавшаго была извѣстная норма изображаемаго имъ лица, въ предѣлахъ которой онъ неуклонно держался и которая препятствовала ему отрываться отъ всякой почвы. Эта норма заставляла его заботиться о большей или меньшей сообразности тѣхъ мыслей, которыя приписывалъ онъ извѣстному лицу, а также тѣхъ рѣчей, которыя онъ влагалъ въ уста его, хотя съ какою нибудь дѣйствительностію. Уже Сумароковъ, отвѣчая на критику Тредьяковскаго, который осуждалъ это за употребленіе слова опятъ вмѣсто паки, писалъ: "кладетъ въ порокъ, что я пишу опять вмѣсто паки; ко прилично ли положить въ ротъ дѣвицѣ семнадцати лѣтъ, когда она въ крайней съ любовникомъ разговариваетъ страсти между нѣжныхъ словъ паки, а опять слово совершенно употребительное, и ежели не писать опять за паки, то и который, которая, которое надобно отставить и вмѣсто того употреблять къ превеликому себѣ насмѣшеству неупотребительныя нынѣ слова иже, яже и еже, которыя хорошо слышатся въ церковныхъ нашихъ книгахъ, и очень будутъ дурны, не только въ любовныхъ, по и геройскихъ разговорахъ", (Соч. Сум. T. II, стр. 79). Около этого же времени другой писатель Лукинъ, на основаніи того, что публика не понимаетъ пьесъ, переводимыхъ съ иностраннаго; что ей неизвѣстны многіе изъ иностранныхъ законовъ, обычаевъ, понятій, нашей жизни совершенно чуждыхъ, требовалъ, чтобы пьесы съ иностраннаго не просто переводились на русскій языкъ, но передѣлывались на наши нравы и только въ такой передѣлкѣ были допускаемы на сцену.
И если мы внимательно прослѣдимъ постепенное развитіе нашей драмы, то увидимъ что она имѣла рѣшительное вліяніе на послѣдующее развитіе нашей литературы. Нашъ сентиментализмъ былъ созданъ Карамзинымъ eх nihilo, какъ представляли это доселѣ; онъ былъ приготовленъ постепеннымъ развитіемъ нашей драмы на сценѣ, Карамзинъ только воспользовался имъ для новой формы поэзіи -- повѣсти; такъ точно но отношенію къ языку реформаторство Карамзина ограничилось только тѣмъ, что развитый драмою языкъ онъ употребилъ для повѣсти и вообще для литературныхъ прозаическихъ сочиненій.
Представимъ здѣсь краткій очеркъ развитія нашей драмы. Наша драма началась и развилась исключительно подъ вліяніемъ драмы французской. Однакожь тотъ сильно ошибется, кто отсюда заключитъ, что наша драма имѣла какое нибудь существенное сходство съ французской. Изъ всѣхъ видовъ драмы болѣе вѣрнымъ снимкомъ съ послѣдней можетъ почитаться, безъ сомнѣнія, трагедія, но въ сущности наша трагедія также мало походила на французскую и, пожалуй, даже еще менѣе, чѣмъ французская на античную трагедію. Внутренній смыслъ французской трагедіи былъ закрытъ для насъ точно также, какъ для послѣдней былъ закрытъ внутренній смыслъ греческой трагедіи. Мы видѣли въ нашихъ образцахъ одну форму, внѣшность, букву. Это видно уже изъ тѣхъ образцовъ, которые выбирали у насъ для подражанія. Французская литература была самымъ тѣснымъ неразрывнымъ образомъ связана съ уваженіемъ общественной мысли, съ движеніемъ общественнаго развитія. Какъ въ блестящее царствованіе Людовика XIV, Корнель и Расинъ являются въ своихъ сочиненіяхъ защитниками существующаго, такъ напротивъ въ послѣдующее время, когда пробудились другія стремленія въ обществѣ, Вольтеръ заговорилъ совсѣмъ другое. Его трагедіи точно также, какъ и другія сочиненія, содержатъ горячій протестъ противъ злоупотребленій. У насъ царствованіе Екатерины, во время котораго началась трагедія, представляетъ въ нѣкоторомъ отношеніи подобіе царствованія Людовика,-- конечно, въ другихъ размѣрахъ. Оно было также блестящее въ сравненіи съ предшествующими царствованіями, было кротко, милостиво, богато надеждами и возбуждало всеобщее ликованіе въ образованномъ классѣ общества. Такимъ образомъ по содержанію своему наше общество болѣе могли интересовать трагедіи Корнеля и Расина, чѣмъ Вольтера. Однакожъ мы видимъ, что на дѣлѣ было совсѣмъ на оборотъ. Всѣ главнѣйшія трагедіи Вольтера были у насъ переведены и нѣкоторыя но нѣскольку разъ,-- изъ Корнеля и Расина переведены были очень немногія! На театрѣ нашемъ имѣлъ успѣхъ рѣшительно только Вольтеръ.
Но изъ успѣха, которымъ пользовались разныя трагедіи Вольтера, мы видимъ, что и въ нихъ общество интересовалось не тою стороною, значеніе которой хотѣлъ именно дать Вольтеръ, а совершенно другою, на которую онъ вовсе не обращалъ вниманія. Извѣстно, что Вольтеръ хвалился тѣмъ, что онъ далъ трагедіи другое направленіе, что онъ избавилъ ее отъ любовной интриги, которая до него была неизбѣжна въ трагедіи. Онъ отдавалъ рѣшительное предпочтеніе трагедіямъ, имѣющимъ общественный смыслъ предъ трагедіями любовными. Между тѣмъ наше общество именно и не жаловало его гражданскихъ съ общественнымъ смысломъ трагедій.-- Между тѣмъ ока съ удовольствіемъ слушала его "Альзиру, его "Заиру," его "Меропу." -- Почему? На это отвѣчаетъ слѣдующее "Драматическій Словарь" прошедшаго столѣтія въ своемъ отзывѣ о "Заирѣ:."