Ты въ немъ послѣдняя пребудешь,
Имѣть совмѣстницы не будешь,
Душѣ моей лишь ты мила.
Въ глазахъ твоихъ я рай свой вижу,
Утѣхи, счастье и покой
И жизнь свою возненавижу,
Когда не съединюсь съ тобой.
Неизцѣлима страсть моя,
На вѣкъ тебѣ подвластенъ я!
Движеніе лирическаго чувства идетъ въ этой пьесѣ замѣчательно вѣрно,-- не менѣе удачно его изображеніе; наконецъ самое выраженіе и стихи -- ничего. Можетъ быть, немножко устарѣлъ только языкъ? Но пусть припомнитъ читатель, что стихотвореніе писано въ 1774 году, т. е. назадъ тому почти сто лѣтъ. И оно не пролежало безвѣстнымъ въ свое время для современниковъ, какъ пролежали сатиры Кантемира, Напротивъ мы видѣли уже изъ "Драматическаго Словаря", что оно пользовалось общею извѣстностію. Знаемъ ли однакожь мы нашу поэзію прошедшаго столѣтія сколько нибудь въ подобныхъ выраженіяхъ истинно лирическаго чувства? Нисколько. Вездѣ въ учебникахъ нашихъ и хрестоматіяхъ, стоятъ оды и оды. Подумаешь, что наши учебники и хрестоматіи составляютъ не ученые и литераторы, а повытчики блаженной памяти московскихъ приказовъ или сенатскіе секретари, которые не осмѣливаются внести въ свои книги ничего, что не носитъ дѣловаго, офиціальнаго характера. Но главное, подобнымъ составленіемъ учебниковъ и хрестоматій дается неправильная окраска всему восьмнадцатому столѣтію. Представляется, что тогда жили люди, совсѣмъ не похожіе на насъ, что у нихъ не было ни того смысла, какой имѣемъ мы, ни тѣхъ чувствъ, какими обладаемъ мы, что они были вполнѣ довольны торжественными одами Державина съ братіею, и ничего лучшаго не понимали и не желали. Но внимательномъ разсмотрѣніи дѣла оказывается, что это было совсѣмъ не такъ. Не смотря на порчу нашей лирики меценатствомъ, и въ ней - сохранилась, въ продолженіи всего столѣтія, хотя незначительная, по болѣе или менѣе чистая струя.