(Дымъ. Соч. Ив. Тугенева. изд. Салаевыхъ. М--ва, 1868 г.).
Умѣть замолчать во время, найти въ себѣ столько нравственной силы, чтобы остановиться тамъ, гдѣ оканчивается полезная дѣятельность писателя -- это не маловажная услуга со стороны честнаго и талантливаго беллетриста, какимъ мы привыкли считать г. Тургенева. Эта услуга будетъ тѣмъ значительнѣе, чѣмъ обширнѣе вліяніе писателя на то общество, которому онъ служитъ. Если гг. Крестовскій и Авенаріусъ проживутъ по сту лѣтъ и напишутъ по сту томовъ своихъ Трущобъ и Повѣтрій, мы можемъ совершенно спокойно отнестись къ этому патологическому явленію, и пожалѣть развѣ только о томѣ, что человѣческая тупость не нашла себѣ болѣе скромнаго примѣненія. У литературной критики нѣтъ ничего общаго съ такими произведеніями, которыя предлагаются публикѣ, какъ возбуждающее средство, въ родѣ настоя мухомора. Но критика не можетъ и не имѣетъ права оставаться равнодушной къ писателю, который болѣе двадцати лѣтъ шелъ въ первомъ ряду своего поколѣнія, и если не онъ указывалъ ему путь къ лучшему будущему, то, по крайней мѣрѣ, онъ угадывалъ и помогалъ разчищать этотъ путь вмѣстѣ съ другими болѣе сильными дѣятелями. Къ такому писателю критика должна относиться съ величайшимъ вниманіемъ и безукоризненной честностію. Она обязана зорко слѣдить за всѣми нравственными движеніями автора, и каждую минуту имѣть готовый отвѣтъ на вопросъ: кому и чему служитъ этотъ авторъ? Куда клонятся его симпатіи и антипатіи, и въ чемъ заключается его значеніе для переживаемаго нами времени? Съ того момента, какъ писатель разошелся съ лучшими стремленіями своей эпохи, пересталъ понимать общественныя потребности ея, онъ умеръ для насъ безвозвратно. Это именно та поворотная и роковая точка, на которой всего лучше остановиться и бросить свое перо, какъ болѣе никому ненужное. Какъ двумъ веснамъ не бывать въ году, такъ въ дѣятельности писателя не бывать молодости и искренности мысли послѣ старости и смерти ея. Конечно, прежній авторитетъ еще долго можетъ обманывать какъ самого писателя, такъ и его поклонниковъ, но это запоздалое обаяніе есть ничто иное, какъ искуственное отраженіе давно потухшаго свѣта; тамъ, гдѣ тлѣніе коснулось живого существа -- свѣжесть болѣе невозможна. Его могутъ читать и перечитывать, шарлатанъ-издатель будетъ пользоваться имъ, какъ модной вывѣской за первыхъ страницахъ своего журнала, какъ на мѣщанскихъ свадьбахъ пользуются параднымъ присуствіемъ офицера, но это вовсе не значить, чтобы имъ былъ дѣйствительно нуженъ своему времени и поколѣнію. Его дѣятельность давно окончена, но его имя еще долго можетъ ослѣплять своимъ прежнимъ блескомъ.
Въ такомъ положеніи находятся наши беллетристы сороковыхъ годовъ, воспитанные критикой Бѣлинскаго и отодвинутые на задній планъ критикой реальной, Многіе изъ нихъ уже давно замолчали вслѣдствіе своего рѣшительнаго безсилія -- и это самые благоразумные изъ нихъ; другіе стали поддѣлываться подъ тонъ и направленіе новаго времени, "пѣть другія пѣсни въ другія времена", и наконецъ третьи остались при своемъ прежнемъ міросозерцаніи, вѣрными жрецами чистаго искуства, тратили свои силы на мелочную отдѣлку частностей, на филигранную работу фразы и стиха, на созданіе идеаловъ, неимѣющихъ никакого смысла для нашей дѣйствительной жизни. Но всѣ они давно уже трупы, подогрѣваемые фальшивымъ сочувствіемъ той части общества, которая одинаково способна, восторгаться Боклемъ и "Петербургскими Трущобами", сочиненіями Гейне и "Московскими Вѣдомостями". Оли сами чувствуютъ, что у нихъ уже нѣтъ опредѣленнаго мѣста въ литературной дѣятельности, и потому перекочевываютъ изъ одного журнала: въ другой съ легкостію перелетныхъ птицъ. Для нихъ вездѣ хорошо, гдѣ оказываютъ имъ гостепріимство и акуратно платятъ жалованье. Имя Тургенева покрывается именемъ Каткова, имя Полонскаго стоитъ рядомъ съ именемъ Стебнинкиго, имя Островскаго -- съ именемъ Авенаріуса, и все это смѣшивается въ такую сѣрую массу бѣлыхъ, фіолетовыхъ, синихъ и черныхъ, что невольно теряешься въ этомъ жалкомъ маскерадѣ литературнаго міра. Но самый этотъ маскерадъ всего лучше доказываетъ, что жизнь и литература требуютъ новыхъ и свѣжихъ силъ, которыя бы стояли на уровнѣ съ новыми потребностями другого поколѣнія и другой общественной обстановки. Ожидать чего нибудь,-- не говорю, освѣжающаго,-- а мало-мальски осмысленная и сноснаго отъ гг. Писемскаго или Григоровича -- это значило бы сѣять на голомъ камнѣ и надѣяться на обильную жатву. Миръ праху вашему, господа!-- вотъ все, что можно сказать этимъ пріятнымъ балагурамъ, изящнымъ разскащикамъ, милымъ стихоплетамъ, присяжнымъ романистамъ, и затѣмъ, съ чувствомъ патріотическаго достоинства, сдать ихъ въ архивъ историческихъ рѣдкостей.
Тургеневъ -- одинъ изъ самыхъ лучшихъ представителей этой отжившей школы. Но силѣ таланта и но вліянію своихъ произведеніи онъ безъ сомнѣнія -- первая величина между писателями сороковыхъ годовъ. Никто изъ нихъ не отслужилъ своей службы чистому искуству такъ вѣрно и съ такимъ блестящимъ успѣхомъ, какъ онъ, этотъ любимецъ провинціальной барышни, Иванъ Сергѣевичъ Тургеневъ. И надо отдать ему полную справедливость, какъ самому послѣдовательному эстетику, до сихъ поръ сохранившему нѣкоторые признаки жизни, среди труповъ, родственныхъ ему но направленію. Замолчи сегодня или завтра Тургеневъ, и послѣдній кредитъ его литературныхъ сподвижниковъ подорванъ навсегда. Всѣ эти гг. Авдѣевы, Марко-Вовчки, Полонскіе, Майковы и К° сдѣлаются олицетворенной безсмыслицей для нашего поколѣнія. По. разумѣется, и Тургеневъ, при всей силѣ своего таланта, не надолго можетъ продлить ихъ искуственное существованіе; не въ его власти дать новую жизнь тому, что умерло. Реальная критика уже давно приготовила имъ почетную могилу, съ почетнымъ памятникомъ, и дѣло остановилось только затѣмъ, чтобы новое направленіе нашло себѣ достойнаго представителя; чтобы разрозненныя силы и идеи соединились въ одномъ глубоко-захватывающемъ центрѣ... Кто умѣетъ понимать смыслъ своего времени и логику событій, тотъ не станетъ обзывать иллюзіей такого осязательнаго явленія, которое бьетъ въ глаза мало-мальски сообразительному человѣку. Вы посмотрите, что за донъ-Кихоты ратуютъ за эстетическое направленіе въ современной журналистикѣ.! Оно не могло отыскать себѣ лучшаго критика, какъ въ г. Соловьевѣ, лучшихъ романистовъ, какъ въ гг. Стебницкомъ и Авенаріусѣ, и лучшихъ редакторовъ, пріютившихъ у себя эту горькую посредственность, какъ въ гг. Краевскомъ, Ханѣ и Богушевичѣ. Бѣдное искуство! Жалкое искуство!-- Если оно находитъ себѣ послѣднюю опору въ такихъ Богомъ обиженныхъ защитникахъ, то на что же остается ему надѣяться и чѣмъ оправдывать себя во мнѣнія мыслящихъ людей? Но у него есть, какъ мы сказали, единственная опора, неизмѣнный другъ г. Тургеневъ.
Тургеневъ, дѣйствительно, созданъ для украшенія собою картинной галереи нашихъ идеалистовъ. Воспитаніе его, блестящее внѣшнее образованіе, нея его жизнь была самой выдержанной школой, въ которой формируется присяжный эстетикъ. Жесткая рука матеріальной нужды и лишеній не касалась его и не могла положить на немъ своего грубаго, плебейскаго отпечатка; безпечальная область рисуемыхъ имъ героевъ и героинь совершенно гармонируетъ съ розовой обстановкой его собственной жизни. Тѣ сильныя страсти, тѣ роковыя катастрофы, которыя разыгрываются среди обыкновенной и вовсе не изящной толпы, мучимой не эфемерными страданіями салонной развратницы, а дѣйствительнымъ человѣческимъ горемъ, Тургеневу неизвѣстны. Онъ можетъ ихъ превращать въ образы своей фантазіи, но онъ никогда, ни однимъ своимъ чувствомъ, не соприкасался съ ними въ самой жизни. И потому мы вполнѣ вѣримъ его искренности, когда онъ начинаетъ восторгаться розовыми ногтями-Ирины и не въ состояніи понимать красоты швейной машины, съ которой, конечно, не до розовыхъ ногтей бѣдной работницѣ. Онъ захлебывается самъ, а вмѣстѣ съ нимъ и читатель, у котораго спинной мозгъ отправляетъ обязанности головнаго,-- когда дѣло доходить до описанія чувства любви, волнующаго мягкую грудь и шелковую талію великосвѣтской женщины, но онъ никогда не понималъ и не пойметъ, что есть чувства менѣе изящныя и нѣжныя, но за то болѣе глубокія и потрясающія, что тамъ, за этими швейными машинами, стоятъ тысячи блѣдныхъ и сермяжныхъ героинь, которыя чувствуютъ гораздо глубже и человѣчнѣе, чѣмъ гаремныя одалиски, въ родѣ накрахмаленныхъ и раздушенныхъ Иринъ. Никогда, повторяемъ не понять Тургеневу этихъ простыхъ, не эстетическихъ чувствъ, потому что они переживаются не въ той ароматической сферѣ, въ которой самъ Тургеневъ постоянно находился, какъ въ родной своей стихіѣ. Точно также благоприлизанный Литвиновъ можетъ представиться ему "героемъ нашего времени, а въ "бородастомъ Губаревѣ" онъ не подмѣтитъ ни одной человѣческой черты. И такъ какъ идеалисты, особенно воспитанные среди изящной обстановки, способны увлекаться чисто внѣшнимъ благообразіемъ, то самая красота сводится для нихъ на блестящую вывѣску моднаго магазина, а что за гниль скрывается подъ этой вывѣской,-- имъ не по силамъ различать и анализировать. Вотъ почему всякое рѣзкое, оригинальное и свободное проявленіе чувства, сбрасывающаго съ себя рутину благовоспитаннаго приличія, кажется имъ преступнымъ нарушеніемъ не только реторики ихъ собственныхъ чувствъ, но всего общественнаго порядка. Въ этомъ отношеніи они живо напоминаютъ намъ ту прѣсную нѣмку, которая узнавъ, что ея возлюбленный страдаетъ послѣобѣденной отрыжкой, отказала ему и въ своей любви, и въ своей рукѣ. Но это еще не большая бѣда! Бѣда въ томъ, когда эта прѣсная нѣмка станетъ судить о цѣломъ поколѣніи и его будущей дѣятельности, съ своей сахарной точки зрѣнія...
Къ сожалѣнію, эту роль отчасти принялъ на себя г. Тургеневъ въ своемъ послѣднемъ романѣ "Дымъ". Мы не станемъ пересказывать содержанія его, потому что большинство нашихъ читателей, вѣроятно, знакомы съ самымъ романомъ, да, собственно говоря, въ немъ и нѣтъ никакого содержанія, а есть отдѣльныя частности и дѣйствующія лица, которымъ стоитъ удѣлить нѣсколько страницъ критическаго разбора. Какъ всѣ прежнія произведенія Тургенева, "Дымъ" отличается мастерской мозаической отдѣлкой тѣхъ мишурно-любовныхъ сценъ, той будуарной роскошью женскихъ чувствъ и положеній, которыми Тургеневъ всегда такъ сильно дѣйствовалъ на своихъ читателей и особенно читательницъ. Читая эти сцены, вы повидимому живете дѣйствительною жизнію, но, прочитавъ и закрывъ книгу, чувствуете такое же ощущеніе, какое остается у васъ во рту послѣ съѣденнаго вами ананаса, на голодный желудокъ. Ни голода, ни жажды, ни даже вкуса неудовлетворили вы изящнымъ плодомъ, а между тѣмъ ѣсть было его очень пріятно. Но рядомъ съ этими медовыми сценами въ "Димѣ "предлагается читателямъ вовсе не медовое обличеніе отставшаго надворнаго совѣтника Потуги на, неизвѣстно гдѣ и какъ набравшагося аттической соли, которой, сколько намъ извѣстно, въ министерствѣ финансовъ никогда не водилось. А между тѣмъ въ Нотугина, какъ видно, авторъ вложилъ не только всю свою аттическую соль, но и всю свою гражданскую мудрость и весь свой умственный запасъ. Слушая этого заштатнаго мудреца и обличителя, такъ и думаешь, что и камни начинаютъ вопіять противъ нагъ. И чего только не касается надворный совѣтникъ въ своемъ обличеніи -- и лобастаго Губарева, и благоприлизаннаго Литвинова, и Кохановской, и славянофиловъ, а пуще всего достается пѣвицѣ-мундирнаго Сократа самой Россіи, которой онъ отказываетъ даже въ изобрѣтеніи такихъ продуктовъ, какъ лапти, дуга и кнутъ.
Говорятъ мнѣ, съ пафосомъ восклицаетъ Нотугинъ: изобрѣтательность! Россійская изобрѣтательность! Вотъ наши помѣщики и жалуются горько, и терпятъ убытки, оттого что не существуетъ удовлетворительной зерносушилки, которая избавила бы ихъ отъ необходимости сажать хлѣбные снопы въ овины, какъ во времена Рюрика; овины эти страшно убыточны, не хуже лаптей и рогожъ, и горятъ они безпрестанно. Помѣщики жалуются, а зерносушилокъ все нѣтъ, какъ нѣтъ. А почему ихъ нѣтъ? Потому что нѣмцу онѣ ненужны; онъ хлѣбъ сырымъ молотитъ, стало быть и не хлопочетъ объ ихъ изобрѣтеніи, а мы не въ состояніи! Не въ состояніи -- и баста! Хоть ты что! Съ нынѣшняго дня обѣщаюсь, какъ только подвернется мнѣ самородокъ или самоучка -- стой, скажу я ему, почтенный! а гдѣ зерносушилка? Подавай ее! Да куда имъ! Вотъ поднять старый стоптанный башмакъ, давнимъ давно свалившійся съ ноги Сенъ-Симона или Фурье, и. почтительно возложивъ его на голову, носиться съ нимъ, какъ съ святыней -- это мы въ состояніи, или статейку настрочить объ историческомъ и современномъ значеніи пролетаріата въ главныхъ городахъ Франціи -- это тоже мы можемъ; а попробовалъ я какъ-то предложить одному такому сочинителю и политико-эконому, въ родѣ вашего господина Ворошилова, назвать мнѣ двадцать городовъ въ этой самой Франціи, такъ знаете ли что вышло? Вышло то, что. политико-экономъ, съ отчаянія, въ числѣ французскихъ городовъ, назвалъ наконецъ Монфермель, вспомнивъ, вѣроятно, польдекоковскій романъ. И пришелъ мнѣ тутъ на память слѣдующій анекдотъ -- и т. д. (Стр. 112--113). Такимъ образомъ, сколько мы не трудились осмыслить чѣмъ нибудь длинные и скучные монологи этого громовержца, въ чинѣ надворнаго совѣтника, но кромѣ зерносушилки ничего не могли понять изъ его гражданской мудрости. Зерносушилка -- это, изволите видѣть, якорь нашего спасенія, это то всеисцѣляющее средство, которое выведетъ насъ на путь настоящей европейской цивилизаціи. И если бы Потугяну отдали подъ команду всѣхъ россійскихъ писателей, то онъ заставилъ бы ихъ писать только о зерносушилкахъ, и развѣ одному Тургеневу, но дружбѣ и сочувствію въ образѣ мыслей, позволилъ бы развлекать цивилизованныхъ зерносушилками помѣщиковъ нѣжно-эротическими романами. Досталось отъ Потугина и естественнымъ наукамъ. "Намъ во всемъ и всюду нуженъ баринъ, говоритъ онъ; бариномъ этимъ бываетъ большею частію живой субъектъ, иногда какое нибудь такъ называемое направленіе надъ нами власть возымѣетъ; теперь напримѣръ, мы всѣ къ естественнымъ наукамъ въ кабалу записались... Почему, въ силу какихъ резоновъ, мы записываемся въ кабалу -- это дѣло темное; такая ужъ видно наша натура. Но главное дѣло, чтобъ былъ у насъ баринъ" (стр. 36.) Это безцѣльное, безсвязное и исполненное противорѣчій старческое ворчанье производитъ на читатели странное впечатлѣніе. Что это такое?-- думаетъ онъ. Личное раздраженіе заштатнаго чиновника, страдающаго геммороидальными припадками печени, или сатира, вызванная сознаніемъ нашихъ недостатковъ и основанная на убѣжденія? Но въ силу какихъ же данныхъ это убѣжденіе могло впиться въ надворномъ совѣтникѣ, котораго вся дѣятельность заключалась въ составленіи канцелярскихъ отношеній и докладовъ? Откуда эта обличительная прыть у человѣка, о которомъ, въ обратномъ отношеніи, можно сказать тоже самое, что Потугинъ говоритъ о томъ сочинителѣ, который весь свой вѣкъ и стихами, и прозой бранилъ пьянство, откупъ укорялъ.. Да вдругъ самъ взялъ, да два винные завода купилъ, и снялъ сотню кабаковъ -- и ничего! Другого бы съ лица земли стерли, а его даже не упрекаютъ"! Flo если бъ мы спросили, что думаетъ этотъ сочинитель о Потугинѣ, то, вѣроятно, онъ сказалъ бы такъ:-- Посмотрите на этого Ювенала, онъ всю свою жизнь ни о чемъ не думалъ, ничѣмъ не волновался, ничего не обличалъ, и вдругъ, попавъ въ Баденъ-Баденъ, сталъ все обличать и все отрицать, кромѣ зерносушилки, и, ужь разумѣется, своего пожизненнаго пенсіона.-- И сочинитель былъ бы совершенно правъ, потому что одинъ другого стоитъ. Вся разница только въ томъ, что первый началъ тѣмъ, чѣмъ оканчиваетъ второй. Такимъ образомъ мы думаемъ, что копѣечное обличеніе Потугина -- скорѣе плодъ личнаго раздраженія, уязвленнаго самолюбія, котораго нѣкоторую долю долженъ принять на себя самъ Тургеневъ. На это предположеніе наводитъ насъ, по-первыхъ не совсѣмъ искусно скрытая авторомъ мелочность закулисныхъ фактовъ, излагаемыхъ устами Потугина, и во-вторыхъ самый тонъ сатиры, направленный туда, куда Мотугину направлять ее вовсе не приходится. Поэтому надворный совѣтникъ является въ романѣ лицомъ крайне комическимъ, пришитымъ къ общему ходу разсказа такъ себѣ, неизвѣстно зачѣмъ и ради чего; очевидно, онъ былъ нуженъ ангору, какъ маска его собственныхъ назиданій, бѣдность которыхъ надо же было чѣмъ нибудь прикрыть, хоть надворнымъ совѣтникомъ Потугинымъ. Дли насъ удивительно только, что вся практическая мудрость автора не могла стать выше чина надворнаго совѣтника... Ну отчего бы, кажется, не воспарить съ своей сатирой хоть до дѣйствительнаго статскаго!
Недалеко ушелъ отъ Потугина и другой герой романа также либеральный и столь-же благонамѣренный, Литвиновъ. По своей безцвѣтности и вялости эта личность ускользаетъ отъ всякаго анализа; въ ней все такъ благоустроено, такъ неуловимо гладко, такъ аккуратно приглажено и примазано, что нѣтъ никакой возможности опредѣлить, зачѣмъ эта жизнь явилась на свѣтъ божіи и для чего она влачится. На Литвиновѣ, какъ на йодированномъ стеклѣ, нѣтъ ни одного пятнышка, но отъ него, какъ отъ стекла, не дождешься и ни одного человѣческаго звука. Это, въ полномъ значеніи слова, благопристойное ничтожество, выведенное изъ своей рутинной сферы только на время любовью къ Иринѣ. Прежде и послѣ этого мимолетнаго періода его жизни, когда въ немъ шевельнулись было человѣческія чувства, забилось сердце отъ прилива новыхъ, невѣдомыхъ ему страданій и радостей -- онъ какъ былъ ничѣмъ, такъ и остался. Безъ любви Ирины все его существованіе было какой-то утомительной и безцѣльной ношей своей собственной особы. Ни молодость, ни путешествія, ни разнообразныя столкновенія съ людьми не могли возбудить въ немъ ни силъ, ни стремленій, ни надеждъ. "Иногда ему сдавалось, что онъ собственный трупъ везетъ, и лишь пробѣгавшій изрѣдка горькія судороги неизлѣчимой душевной боли напоминали ему, что онъ еще носится съ жизнью" (стр. 207). Мы даже думаемъ, что такая жалкая личность, какъ Литвиновъ, неспособенъ любить страстно и горячо, какъ обыкновенно любятъ здоровые и нормальные люди. Любовь Литвинова могла быть либо слѣдствіемъ раздраженія спинного мозга, увлеченіемъ чисто животнымъ, и тогда онъ могъ, подъ вліяніемъ ловкой женщины, изобразить изъ себя прихвостня чужой страсти или чужой хитрости,-- либо эта любовь, нетерпящая ни бурь, ни волненій, могла быть строго-обдуманной и но пальцамъ разсчитанной интрижкой. Въ такомъ именно видѣ представляется его отвратительное лицемѣріе съ Татьяной, которая уже была его невѣстой и съ полнымъ довѣріемъ отдалась ему. Бѣзъ сомнѣнія, что Литвиновъ, увлеченный страстью Ирины, долженъ былъ бросить къ ея ногамъ не только свою тряпичную особу, но и другую жизнь,-- жизнь молодаго и неопытнаго существа. По какъ бросить, какъ выйдти изъ того гадкаго положенія, въ которое былъ поставленъ Литвиновъ этимъ столкновеніемъ противоположныхъ чувствъ? Человѣкъ умный и дѣйствительно честный, какимъ Тургеневъ изображаетъ Литвинова, не позволилъ бы себѣ ни на одну минуту лгать передъ дѣвушкой, преданной ему такъ искренно и безраздѣльно. Онъ долженъ былъ вонять, что всякое колебаніе, всякая двуличность въ этомъ случаѣ есть величайшая мерзость, которую нельзя извинить даже безхарактерностью. А между тѣмъ Литвиновъ впродолженіи нѣсколькихъ дней посѣщаетъ Татьяну, водитъ ее съ собой на гулянья, и въ тоже время встрѣчается съ Ириной, передаетъ ей записочки, и ни однимъ мановеніемъ брови не даетъ почувствовать Татьянѣ, что она уже брошена имъ къ ногамъ Ирины. Наконецъ, послѣ безплодныхъ вздоховъ и воркованій, послѣ долгаго качанія изъ одной стороны въ другую, Литвиновъ сообразилъ, что лицемѣрить дальше, обманывать и отмалчиваться тамъ, гдѣ нужна полная энергія и откровенность, не только гадко, но и опасно. И вотъ онъ рѣшается признаться Татьянѣ, что больше ее не любитъ. И что это за признаніе! Точно онъ пойманъ на самомъ грязномъ поступкѣ и, словно запуганный школьникъ, не знаетъ, какъ вывернуться изъ своего жуткаго положенія. Мы рѣшаемся выписать всю эту сцену, освѣщающую вполнѣ личность тургеневскаго героя. "Нѣтъ, подумалъ онъ, эдакъ продолжать невозможно".
-- "Таня! сказалъ съ усиліемъ Литвиновъ. Онъ въ первый разъ въ тотъ день назвалъ ее этимъ именемъ.
Она обернулась къ нему.