"Такъ неслись дни, приходили недѣли"... Кола такъ неслись дни а недѣли, если Литвиновъ на вопросъ полудикой дѣвушки: Какъ выйдти изъ темноты? отвѣчалъ глубокомысленнымъ молчаніемъ и, вмѣсто разумной рѣчи, падалъ на колѣни, то откуда же Ирина могла ожидать выхода изъ той тьмы, которая окружала ее? Если она была такъ наивна, что боялась потерять любовь Литвинова изъ-за гадкаго платья, и любезный ея не могъ объяснить ей всей странности ея опасеній, то легко понять, какую освѣжающую струю мысли и чувства могъ внести въ душу Ирины этотъ цыпленокъ, избранный ея сердцемъ. А между томъ нельзя отказать Иринѣ, ни въ умѣ, ни въ сообразительности. Если она чувствовала, что крутомъ ея стоитъ темнота, если она желала выхода изъ нея, то не трудно было освѣтить передъ ней неизвѣстную ей другую жизнь, съ другими понятіями о любви, о значеніи женщины, о наслажденіяхъ этой другой жизни и ея свѣтломъ, просторѣ. Встрѣться Ирина съ другимъ болѣе умнымъ человѣкомъ, полюби его, и онъ, въ силу этой самой любви, перевернулъ бы все ея міросозерцаніе и повелъ ее другой, свѣтлой и свободной дорогой. Тогда Ирина поняла бы всю мерзость той сдѣлки, которую предложилъ ей графъ Рейзенбахъ, и не измѣнила бы своей первой, чистой и сознательной любви. Но если Литвиновъ стоялъ почти на одинаковой степени умственнаго развитія съ Ириной, если онъ самъ смотрѣлъ на любовь, какъ на принадлежность новаго фрака, то зачѣмъ же было ему захлебываться отъ бѣшенства, когда его возлюбленная избрала себѣ другую болѣе изящную вѣшалку моднаго костюма?
Такимъ образомъ Ирина перешла изъ одной тьмы въ другую. Вступая на новый жизненный путь, усѣянный для нея всевозможными опасностями, она не запаслась ничѣмъ, что бы могло предохранить ее отъ подводныхъ скалъ; она бросилась въ море съ завязанными глазами, и только какое нибудь чудо могло спасти ее отъ погибели. У нея не было ни опытности, ни знанія людей, ни развитія, ни любви къ труду, а съ другой стороны ея хорошенькое тѣло возбуждало разныя гаденькія поползновенія въ Рейзенбахахъ, и она отдалась безсознательно, безъ сопротивленія, отдалясь вся и навсегда встрѣтившему се теченію жизни. Будь, что будетъ! подумала Ирина, но бѣдность и темнота Собачьей площадки все же хуже неизвѣстнаго будущаго. И эта судьба тысячи тысячъ Иринъ, разсѣянныхъ но ищу русской земли!
Но вотъ наступила и расплата за свое прошлое. Лотерейный билетъ оказался дутымъ выигрышемъ, и хотя кургузый салончикъ смѣнился пышнымъ соболемъ, сальные огарки превратились въ великолѣпныя люстры я холодная каморка въ роскошный будуаръ, но Ирина не нашла счастія въ этомъ новомъ мірѣ. По прошествіи десяти лѣтъ, встрѣтившись съ Литвиновымъ въ Баденъ-Баденѣ, она призналась ему, что жизнь ей загублена даромъ: "О, нѣтъ, не свѣтлое было то время, говорила она, не на счастье покинула я Москву, ни одного мгновенья, ни одной минуты счастья я не знала... повѣрьте мнѣ, что бы ни разсказывали вамъ. Если бъ я была счастлива, могла ли бы я говорить съ вами такъ, какъ я теперь говорю. Я повторяю вамъ, вы не знаете, что это за люди. Вѣдь они ничего не понимаютъ, ничему не сочувствуютъ, даже ума у нихъ нѣтъ, ни ésprit, ни intelligence, а одно только лукавство, да снаровка; вѣдь въ сущности и музыка, и поэзія, и искуство имъ одинаково чужды.... Вы скажете, что я ко всему этому была сама довольно равнодушна, но не въ такой степени, Григорій Михайловичъ, не въ такой степени! Не свѣтская женщина теперь передъ вами,-- вамъ стоитъ только взглянуть на меня,-- не львица, такъ, кажется, величаютъ насъ... а бѣдное, бѣдное существо, которое, право, достойно сожалѣнія. Не удивляйтесь... мнѣ не до гордости теперь! Я протягиваю къ вамъ руку, какъ нищая,-- поймите же это наконецъ,-- какъ нищая... Я милостыни прошу, прибавила она вдругъ съ невольнымъ, Неудержимымъ порывомъ,-- я прошу милостыни, а вы"...
А Литвиновъ не могъ подать ее, потому что у него было еще меньше умственныхъ и нравственныхъ сокровищъ, чѣмъ у самой Ирины. Въ самомъ дѣлѣ, чѣмъ онъ особеннымъ могъ украсить и осмыслить жизнь Ирины, просившей, какъ милостыни, своего спасенія? Если Литвиновъ, полный молодости и силъ, не могъ устроить для Ирины лучшаго будущаго, то откуда же онъ могъ взять его теперь? Вѣдь Ирина, конечно, умоляла его не объ удобреніи чернозема, не о зерносушилкѣ, а о томъ, чтобы онъ открылъ ей глаза на жизнь и указалъ на ея свѣтлыя стороны. Она просила о томъ же выходѣ изъ темноты, котораго желала назадъ тому десять лѣтъ: и если Ратмировъ не могъ дать ей ничего, кромѣ драгоцѣнныхъ bijoux, то чѣмъ же особенно отличался Литвиновъ отъ Ратмирова и что онъ могъ предложить кромѣ тѣхъ же bijoux? Вѣдь Ирина не могла не знать, какъ велъ себя Литвиновъ въ отношеніи своей невѣсты Татьяны, какъ онъ нагло и безпощадно растопталъ эту молодую жизнь, какъ онъ отвратительно лицемѣрилъ передъ ней въ то время, когда она, безмолвная и покорная своей судьбѣ, страдала на него и за себя. Все это знала Ирина и должна была понять, что не у такихъ людей надо просить свѣтлой я свободной жизни, не такихъ людей призываютъ на помощь, чтобы вырваться изъ бездны, въ которой -- какъ говорила Ирина -- она еще не совсѣмъ погибла. Наконецъ она видѣла отношенія Литвинова къ самой себѣ; и здѣсь онъ дѣйствовалъ почти также, какъ съ Татьяной! По крайней мѣрѣ, не нужно было имѣть особенной проницательности, чтобы видѣть въ этихъ отношеніяхъ постоянныя качанія изъ стороны въ сторону и жалкое недовѣріе къ собственнымъ силамъ. Когда Литвиновъ оттолкнулъ отъ себя Татьяну и чувствовалъ потребность излиться передъ Ириной, вотъ что онъ писалъ къ ней: "Она (Татьяна) унесла съ собою все, что мнѣ до сихъ поръ казалось желаннымъ и дорогимъ; всѣ мои предположенія, планы, намѣренія изчезли вмѣстѣ съ нею; самые труды мои пропали, продолжительная работа обратилась въ ничто, всѣ мои занятія не имѣютъ никакого смысла и примѣненія, все это умерло, мое я, мое прежнее я умерло и похоронено со вчерашняго дня. Я это ясно чувствую, вижу, знаю... и нисколько объ этомъ не жалѣю. Не для того, чтобы жаловаться,-- заговорилъ я объ этомъ съ тобою... Мнѣ ли жаловаться, когда ты меня любишь, Ирина! Я только хотѣлъ сказать тебѣ, что изо всего этого мертваго прошедшаго, изо всѣхъ этихъ, въ дымъ и прахъ обратившихся начинаній и надеждъ, осталось одно живое, несокрушимое: моя любовь къ тебѣ! Кромѣ этой любви у меня ничего нѣтъ и не осталось... я весь въ этой любви, эта любовь -- весь я, въ ней мое будущее, мое призваніе, моя святыня, моя родина!" Когда Ирина прочитала этотъ риторическій гимнъ любви, то поняла, что ея любезный фразеръ можетъ Легко погубить ее, если она безусловно отдастся ему; она сообразила, что не такъ говорятъ люди, на которыхъ можно положиться въ критическія минуты жизни. И потому она постаралась охладить Литвинова; "Твое письмо, другъ мой, сказала она, навело меня на размышленія... Вотъ ты пишешь, что моя любовь для тебя все замѣнила, что даже всѣ твои прежнія занятія теперь должны остаться безъ примѣненія, а я спрашиваю себя, можетъ ли жить мужчина одною любовью? не прискучить ли она ему наконецъ, не захочетъ ли онъ дѣятельности и не будетъ ли онъ пенять на то, что его отъ нея отвлекло? Вотъ какая мысль меня пугаетъ, вотъ чего я боюсь".-- И совершенно основательно!
Если человѣкъ предлагаетъ женщинѣ оставить мужа и идти съ мимъ безропотно и довѣрчиво на край свѣта, то неужели онъ станетъ такъ безцеремонно лгать, если только въ немъ есть хоть капля сознанія своего достоинства. Вѣдь, вѣроятно, онъ то же самое говорилъ и Татьянѣ, когда объяснялся съ нею въ любви. Поэтому сомнѣніе, невольно запало въ душу Ирины, и слова ея на болѣе простомъ языкѣ выражались бы слѣдующимъ образомъ: "дуракъ ты, Литвиновъ, носишься ты съ своей любовью, какъ съ писаной торбой, и не можешь понять, что для женщины, которая хотѣла бы опереться на тебя, нужны ни сентиментальныя фразы, ни театральныя позы, а энергія, умъ и правда человѣческаго чувства. Ей нужна вѣра въ твои дѣйствительныя силы, а не въ вѣчные обѣты любви...-- И когда наступила развязка этой драмы, когда надо было рѣшиться уйдти съ Литвиновымъ или пожертвовать имъ еще разъ въ пользу Ратмирова, Ирина отступила назадъ и, вмѣсто свѣта, опять захотѣла тьмы.
Но если Литвиновъ былъ не изъ числа тѣхъ, съ которыми уходятъ на край свѣта, то и Ирина была не изъ тѣхъ, кого можно приглашать съ собою въ дальній и опасный путь. Г. Тургеневъ или не понялъ взятой имъ личности или, желая одраматизировать бездушное и пустое существо, навязалъ ему совершенно неестественныя черты и запуталъ его въ неисходныхъ противорѣчіяхъ. Вы видите, что Ирина въ одно и то же время хочетъ служить и Богу и мамону; она хотѣла бы и свѣта и свободы, но съ тѣмъ непремѣннымъ условіемъ, чтобы свѣтъ и свобода не были лишены той блистательной обстановки, которую ей дала кромѣшная тьма Рейзенбаховъ и Ратмировыхъ. Она не прочь была бы уйдти на край свѣта съ своимъ просвѣтителемъ и обновителемъ ея жизни, но уйдти такъ, чтобы захватить съ собою всѣ экипажи, всѣ bijoux, всю великолѣпную мебель и весь свой разнообразный модный гардеробъ. Отчего, въ самомъ дѣлѣ, и не попробовать свѣта, если можно пріобрѣсти его такъ дешево. Но дѣло въ томъ, что желать свѣта и свободы впродолженіи десяти лѣтъ и не сдѣлать ни одного шага впередъ -- это, но меньшей мѣрѣ, глупо, если только возможно. Въ десять лѣтъ и не такія натуры, какъ Ирина, могутъ быть засосаны тѣмъ омутомъ, изъ котораго она возсылала къ лучезарному солнцу свои прогрессивныя желанія. Если она въ молодости, на разсвѣтѣ своей жизни, когда Собачья площадка и докучливые лавочники кредиторы, еще не успѣли пріучить ее къ роскоши и модному бездѣлью,-- если она тогда ограничилась только одними вздохами о свободѣ и свѣтѣ, то теперь и подавно. Въ десять лѣтъ составляются извѣстныя привычки, которыя ломать въ себѣ нелепо; въ десять лѣтъ природныя способности Ирины, среди праздной и безцѣльной жизни, могли отупѣть до такой степени, что всякое понятіе о свѣтѣ и новой жизни было бы не мыслимо... Къ сожалѣнію, не одна Ирина такъ разсуждаетъ. Между нами, и въ романахъ и въ жизни, найдется много такихъ героевъ, которые хотѣли бы свѣта и свободы, носъ тѣмъ, чтобы, прежде набить свой кошелекъ презрѣннымъ металломъ, а потомъ уже идти искать свѣта... такъ что сначала нуженъ презрѣнный металлъ, а затѣмъ уже и свѣтъ. Нѣтъ сомнѣнія, что и Павелъ Ивановичъ Чичиковъ стремился къ т ѣмъ же благороднымъ цѣлямъ; сдѣлайся онъ собственникомъ хорошенькой деревеньки и кругленькаго капитальца, онъ, вѣроятно, тоже заговорилъ бы въ либеральномъ тонѣ, о благодѣяніяхъ, человѣчеству. Но только эти искатели свѣта и свободы забываютъ ту простую истину, что время и силы, употребленныя ими на приготовительную работу, на обезпеченіе себя сперва презрѣннымъ металломъ, а потомъ уже свѣтомъ, истрачиваются вполнѣ, и рутина жизни, гдѣ надо было разрывать въ темнотѣ золотыя розсыпи капитальца, безвозвратно поглощаетъ свою жертву. Когда наступаетъ пора подумать о томъ, какъ бы теперь выйдти на свѣтъ, то въ наличности не оказывается болѣе ни силъ, ни желаній. И часто подобный искатель свѣта оканчиваетъ, вмѣсто благодѣтеля человѣчества и героя мысли, мелкимъ ростовщикомъ на углу многолюдной улицы. Съ Ириной случилось тоже самое. Пока она кипятилась, разгоряченная мечтами и фразами, ей казалось, что еще время не ушло для исканія свѣта и свободы. Но когда надо было превратить слова и сердечныя вспышки въ самое дѣло, она почувствовала свое полнѣйшее безсиліе. "Милый мой! писала она Литвинову въ отвѣтъ на его просьбу -- рѣшить его участь тѣмъ или другимъ,-- я всю ночь думала о твоемъ предложеніи... А не стану съ тобой лукавить; ты былъ откровененъ со мною и я буду откровенна: я не могу бѣжать съ тобою, я не въ силахъ это сдѣлать.... Я ужасаюсь, я чувствую ненависть къ себѣ, но я не могу поступить иначе, не могу, не могу! Я не хочу оправдываться, не стану говорить тебѣ, что я сама была увлечена... Все это ничего не значитъ; но я хочу сказать тебѣ и повторить еще разъ: я твоя, твоя навсегда, располагай мною, какъ хочешь, когда хочешь, безотвѣтно и безотчетно,-- я твоя. Но бѣжать, и все бросить... нѣтъ! нѣтъ! нѣтъ! Я умоляла тебя снасти меня, я сама надѣялась все изгладить, сжечь все какъ въ огнѣ... но видно мнѣ нѣтъ спасенія, видно ядъ слишкомъ глубоко проникъ въ меня, видно нельзя безнаказанно въ теченіе многихъ лѣтъ дышатъ этимъ воздухомъ... Оставить этотъ свѣтъ (прежде она называла его тьмой) я не въ силахъ, но и жить въ немъ безъ тебя не могу. Капитальная ложь всей этой чувствительной тирады въ томъ, что когда ядъ глубоко проникаетъ, онъ отравляетъ насъ, и мы теряемъ всякое сознаніе о жизни. Ирина была давно отравлена, и потому стремленія ея къ свѣту и свободѣ были сочинены за нее самимъ г. Тургеневымъ.
Теперь понятна и любовь ея къ Литвинову. Она хотѣла любить его точно также, какъ свѣтъ и свободу. Я твоя, миленькій, твоя на вѣки, но я также и Ратмирова; устройся же такъ, чтобы мнѣ не бросить одного и не оставить другого. Ратмировъ мнѣ нуженъ, какъ тьма банковыхъ билетовъ, а ты мнѣ необходимъ, какъ чистый, безсребренный свѣтъ. Пойми же. миленькій, что ты одинъ можешь осчастливить меня такимъ манеромъ....
Вотъ настоящая лицевая сторона характера Ирины. И надо замѣтить, что когда мало-по-малу снимаешь внѣшнія изящныя оболочки съ героинь и героевъ г. Тургенева, когда смотришь на нихъ не сквозь эстетическія очки, а простыми глазами, поэзія ихъ улетучивается и передъ нами остаются безжизненныя и безкровныя муміи, подобныя Иринѣ. Но дѣло въ томъ, что внѣшняя оболочка ихъ такъ хороша и такъ искусно соткана талантливымъ романистомъ, что не всякій рѣшится анатомировать прелестные призраки. То же самое надо сказать вообще о произведеніяхъ г. Тургенева. Это тончайшія кружева, которыя не могутъ ни грѣть, ни прикрывать тѣло, но могутъ украшать его. Для литературы, бѣдной содержаніемъ, великими идеями и образами, повѣсти г. Тургенева могутъ имѣть свое значеніе. Ихъ нужно читать не для того, чтобы разширить горизонтъ своей мысли или познакомиться съ новыми человѣческими чувствами, а для того, чтобы провести нѣсколько часовъ эстетическаго наслажденія. Ихъ собственно и читать не нужно, а надо, такъ сказать, кушать, какъ кушаютъ персиковую кашку или малиновой кисель. Только жалко, что г. Тургеневъ въ послѣднее время сталъ подкладывать въ эти изящныя блюда нѣкоторыя дозы того же сквернаго зелья, которое цѣлыми четвериками валятъ въ свою овсяную кашу гг. Стебницкіе и Авенаріусы.
Н. Лунинъ.
"Дѣло", NoNo 1, 3, 1868