Статья первая.
Мы еще живо помнимъ тотъ восторгъ, который, нѣсколько лѣтъ назадъ, возбудило въ образованной части нашей публики появленіе перваго тома "Пропилей". Г. Леонтьевъ угадалъ своевременность и потребность у насъ сборника статей по классической древности и тѣмъ оказалъ нашей литературѣ существенную, незабвенную услугу. Прекраснымъ и энергическимъ исполненіемъ этой счастливо-задуманной мысли онъ -- скажемъ не обинуясь -- принесъ нашей литературѣ несравненно болѣе пользы, чѣмъ всѣ другіе ученые, которые когда-либо были призваны распространять въ нашемъ отечествѣ свѣдѣнія о классической древности. По нашему убѣжденію, дѣятельность самыхъ знаменитыхъ предшественниковъ г. Леонтьева, не исключая самого Маттеи и другихъ ученыхъ, которыми такъ справедливо гордится столѣтній Московскій Университетъ, не имѣла такого плодотворнаго значенія и не принесла той пользы, которую приноситъ и обѣщаетъ приносить въ будущемъ дѣятельность почтеннаго издателя "Пропилей", имѣющаго, кромѣ-того, за собою много и другихъ ученыхъ заслугъ. Дѣятельность предшественниковъ г. Леонтьева ограничивалась тѣснымъ кругомъ университетской аудиторіи и выражалась въ сочиненіяхъ нерѣдко весьма-важныхъ для науки, по писанныхъ большею-частью не порусски и не для Россіи. Значеніе этихъ трудовъ для нашихъ соотечественниковъ даже въ свое время, во всякомъ случаѣ, не превышало того, какое имѣютъ для насъ отдѣльныя сочиненія изъ той громадной массы книгъ по классической филологіи, которая накопилась въ Европѣ со времени возрожденія наукъ. Пользоваться этими книгами можетъ всякій; но, даже при самыхъ благопріятныхъ условіяхъ, по многимъ причинамъ, пользуются ими у насъ, за исключеніемъ нѣсколькихъ спеціалистовъ, которыхъ можно пересчитать по пальцамъ, весьма-немногіе.
Напротивъ, аудиторію сотрудниковъ "Пропилеи", живо и современно заговорившихъ о классической древности на родномъ языкѣ, составляетъ вся обширная Россія, въ разныхъ концахъ которой теперь ужь довольно людей (и это лучше всего доказывается успѣхомъ разбираемаго нами сборника), сочувствующихъ изданію г. Леонтьева. Оставляя въ сторонѣ этихъ образованныхъ читателей, любознательному уму которыхъ "Пропилеи" даютъ здоровую и давно-желанную пищу, мы не можемъ не замѣтить, что это прекрасное изданіе составляетъ рѣшительную потребность для того довольно-многочисленнаго у насъ класса людей, для которыхъ полное, по возможности, ознакомленіе съ классическою филологіею составляетъ нѣкоторымъ образомъ служебную обязанность. Мы разумѣемъ здѣсь гг. учителей нашихъ гимназій, занимающихся преподаваніемъ древнихъ языковъ. При своихъ основательныхъ познаніяхъ въ этихъ языкахъ, они не всегда имѣли достаточно средствъ идти въ своемъ изученіи древняго классическаго міра далѣе грамматики. Нѣтъ сомнѣнія, что Филологическое направленіе, господствовавшее въ нашихъ училищахъ, принесло прекрасные плоды, но въ то же время должно сказать, что систематическое и вполнѣ-современное преподаваніе такъ-называемыхъ реальныхъ наукъ, входящихъ въ составъ древней филологіи, только-что еще начинается въ нашемъ отечествѣ, и въ прежнее время на эту, безспорно, самую важную и привлекательную сторону филологіи у насъ не было обращено надлежащаго вниманія. Все преподаваніе этого предмета ограничивалось у насъ грамматикой и грамматическимъ толкованіемъ древнихъ авторовъ. Вотъ, безъ-сомнѣнія, одна изъ главныхъ причинъ того, что древняя филологія, несмотря на всѣ поощрительныя мѣры, не привилась къ нашей литературѣ и до-сихъ-поръ еще гораздо-менѣе, чѣмъ всякая другая наука, имѣетъ у насъ хорошихъ и вполнѣ-приготовленныхъ дѣятелей. Не удовлетворяясь одною только грамматическою стороною филологіи, люди даровитые по-неволѣ обратились къ другимъ отраслямъ знанія. Много нужно терпѣнія, или, вѣрнѣе, апатіи, чтобъ цѣлую жизнь повторять зады и не переступить за тотъ предѣлъ, до котораго доходитъ хорошій ученикъ гимназіи {Здѣсь, разумѣется, не идетъ рѣчь о современномъ, чрезвычайно-важномъ и интересномъ грамматическомъ направленіи филологіи, возникшемъ въ недавнее время въ Германіи и основанномъ на сравнительномъ языкознаніи, на изученіи индо-европейскихъ языковъ, преимущественно санскритскаго и древне-классическихъ. Это направленіе, по своей новости, далеко еще не вездѣ привилось къ наукѣ, даже въ самой Германіи.}. Г. Леонтьеву, первому изъ нашихъ ученыхъ принадлежитъ честь осуществленія благой мысли ввести русскаго читателя путемъ широкимъ и привлекательнымъ въ храмъ классической, то-есть, греческой и римской древности, въ тотъ изящный и стройный міръ, въ которомъ человѣкъ впервые начиналъ жить почеловѣчески и наслаждаться жизнью, въ которомъ впервые начинало являться міросозерцаніе собственно-человѣческое и являлось со всею обаятельною свѣжестью первой цвѣтущей молодости {Слова предисловія къ І-му тому "Пропилей".}.
За исключеніемъ нѣсколькихъ весьма-немногихъ книгъ и статей, въ которыхъ основательно были разсмотрѣны разныя стороны древне-классическаго быта, до самаго появленія "Пропилеи" у насъ не было ничего замѣчательнаго по этой части. Г. Леонтьевъ умѣлъ соединить въ своемъ сборникѣ все лучшее, что можетъ представить въ настоящее время наша литература по части филологіи. Въ вышедшихъ до-сихъ-поръ четырехъ томахъ "Пропилеи" читатели встрѣтятъ довольно именъ ученыхъ, уже прежде упрочившихъ себѣ почетную извѣстность въ нашей литературѣ. Рядомъ съ ними почти въ каждой книгѣ "Пропилей" являются новые дѣятели, изъ которыхъ многіе, можетъ-быть, никогда не взялись бы за перо безъ поощрительнаго содѣйствія г. Леонтьева.
"Пропилеи" обѣщаютъ представить собою современемъ цѣлую энциклопедію реальныхъ наукъ по части древне-классической филологіи. Ужь и теперь читатели этого прекраснаго сборника найдутъ ясный, вполнѣ-удовлетворительный и современный отвѣтъ на многіе вопросы, относящіеся къ этимъ наукамъ. А сколько въ то же время разсѣяно въ четырехъ томахъ этого изданія библіографическихъ замѣтокъ, столь-драгоцѣнныхъ для тѣхъ, которые желали бы спеціально заняться тѣмъ или другимъ вопросомъ и не всегда успѣшно могутъ осмотрѣться въ громадной массѣ филологическихъ книгъ!
Мы бы никогда не кончили, еслибъ вздумали вычислять здѣсь всю пользу, которую принесъ уже и, безъ-сомнѣнія, принесетъ еще въ будущемъ сборникъ г. Леонтьева. Не увлекаясь никакимъ пристрастіемъ и нисколько не преувеличивая дѣла, мы можемъ прямо и смѣло сказать, что такое изданіе, какъ "Пропилеи", сдѣлало бы честь и гораздо-болѣе богатой литературѣ, чѣмъ наша.
Но, отдавая справедливость въ цѣломъ "Пропилеямъ" г. Леонтьева, критика можетъ остаться неудовлетворенною нѣкоторыми частностями. Желая отъ души прочнаго успѣха и постояннаго совершенствованія этому прекрасному изданію, позволимъ себѣ высказать безпристрастно нѣсколько замѣчаній, въ истинѣ и правотѣ которыхъ мы искренне убѣждены. Голословная похвала и простой панегирикъ мало, по нашему убѣжденію, приносятъ пользы. Изданіе г. Леонтьева, разумѣется, не можетъ быть безупречнымъ во всѣхъ отношеніяхъ. Нѣтъ ничего особенно-страннаго въ томъ, что, при юности нашей ученой литературы, мы нерѣдко замѣчаемъ въ дѣятеляхъ ея неправильность пріемовъ, происходящую отъ неяснаго пониманія ея потребностей, отъ шаткости неустановившихся еще воззрѣніи и отъ безсознательнаго слѣдованія чужимъ статьямъ и книгамъ. Указывать на такую ненормальность -- прямая обязанность здравой и безпристрастной критики. Она должна ловить не столько отдѣльные ошибки и промахи, неизбѣжные почти при всякомъ трудѣ, сколько указывать на ложное направленіе, на неудачные пріемы автора, на его софизмы и безплодные парадоксы, если таковые окажутся. Внутренняя ихъ пустота не всякому бросается въ глаза и можетъ многихъ увлечь на ложный путь. Мы вообще готовы ратовать противъ стремленія къ оригинальности и парадоксальности особенно еще неопытныхъ и начинающихъ писателей. Наша литература далеко еще не приняла въ себя того богатства, которое представляетъ намъ современная наука. Прежде всего мы должны усвоить себѣ это богатство {Мы очень-рады, что совершенно сходимся въ этомъ убѣжденіи съ почтеннымъ издателемъ "Пропилей".-- "Наши Пропилеи (говоритъ онъ въ предисловіи къ І-му тому) хотятъ не исправлять господствующія понятія и создавать новыя, а знакомить съ событіями, данными исторіею, и съ "воззрѣніями уже выработавшимися въ наукѣ."}. Изъ всѣхъ европейскихъ народовъ мы послѣдними являемся, какъ дѣятели въ наукѣ и должны воспользоваться выгодами нашего положенія. Мы имѣемъ передъ собою уже готовые результаты, которыхъ достигла паука на Западѣ, въ періодъ полнаго и всесторонняго своего развитія, и потому освобождены отъ необходимости идти путемъ ошибокъ и догадокъ.
Это, однако, еще не значитъ, чтобъ мы настаивали на рабскомъ слѣдованіи чужимъ статьямъ и книгамъ. Писатель даровитый и добросовѣстный съумѣетъ остаться оригинальнымъ даже и въ такомъ случаѣ, если онъ не дастъ много воли собственному своему воображенію. Онъ не будетъ принимать съ благодарностью первую попавшуюся ему мысль, по съумѣетъ отличить золото отъ мишуры. Въ-особенности эта оригинальность отразится въ самомъ изложеніи предмета, если только этотъ писатель постарается уяснить себѣ свое отношеніе къ русскому читателю и, вмѣстѣ съ тѣмъ, къ требованіямъ нашей литературы. При настоящемъ состояніи нашей Филологической литературы, или, сказать вѣрнѣе, при совершенномъ ея отсутствіи у насъ, ученый, посвящающій свои труды этой отрасли знанія, находится, въ-отношеніи къ своимъ читателямъ, далеко не въ томъ положеніи, въ какомъ авторъ, дѣйствующій во всякой другой литературѣ, уже богатой многими однородными трудами, гдѣ вопросъ, составляющій его тэму, былъ уже много разъ обсуженъ другими писателями. Нашъ ученый въ большей части случаевъ не можетъ опираться на предшествовавшіе труды, и потому изложеніе его должно быть всестороннее и ясное, основанное на добросовѣстномъ изученіи того вопроса, о которомъ онъ сбирается бесѣдовать съ своими читателями. Притомъ наши писатели, назначающіе труды свои не для одного только тѣснаго кружка спеціалистовъ и желающіе, чтобъ сочиненія ихъ не остались неразрѣзанными, должны помнить, что русскій читатель не удовлетворяется ни туманнымъ или сухимъ и педантическимъ изложеніемъ, говорящимъ однѣми цитатами, ни безплоднымъ, но въ то же время упорнымъ и настойчивымъ парадоксомъ, ни пышнымъ наборомъ пустыхъ словъ, въ которыхъ разводится и повторяется на тысячу ладовъ какая-нибудь микроскопическая мысль.
Отъ этихъ общихъ замѣчаній, вызванныхъ, къ нашему сожалѣнію, нѣкоторыми статьями IV тома "Пропилей", обращаемся къ болѣе-спеціальному его разсмотрѣнію.
Онъ открывается началомъ "Иліады" въ переводѣ Жуковскаго. Уже одно это имя должно обратить на этотъ томъ вниманіе всѣхъ, сколько-нибудь интересующихся новостями русской литературы. Переводъ Гомера ("Одиссеи" и части "Иліады") относится къ послѣднему періоду поэтической дѣятельности Жуковскаго. Знаменитый нашъ поэтъ приступилъ къ переводу "Иліады" (какъ мы узнаёмъ изъ предисловія къ этому переводу, доставленнаго издателю "Пропилей" г Б--ымъ), шестидесяти-лѣтнимъ старцемъ, въ то время, какъ онъ уже самъ чувствовалъ, что "не по лѣтамъ ему приниматься за такой долговременный трудъ" {Слова, поставленныя въ скобкахъ, принадлежатъ самому Жуковскому и взяты изъ проводимаго г. Б--ымъ письма его къ П. А. Плетневу. Замѣтимъ также, что переводъ "Иліады" начатъ Жуковскимъ 2/14 октября 184-9 г., въ Баденъ-Баденѣ, какъ значится на черновой тетради покойника.}. Нашъ поэтъ, какъ видно, имѣлъ твердое намѣреніе привести къ концу переводъ "Иліады"; но "сборы въ другую дорогу", по собственному выраженію Жуковскаго, педагогическій курсъ, который онъ готовилъ для своихъ дѣтей, и поэма "Странствующій Жидъ" часто отвлекали его отъ начатаго труда. Жуковскій успѣлъ исполнить только малую часть предлежавшей ему работы, да и ту оставилъ въ видѣ неоконченномъ. Замѣчательно, что поэтъ нашъ началъ свой переводъ съ самой непривлекательной части "Иліады", съ такъ-называемаго "перечня кораблей" (κατἁλογος τῶν νεῶν, пѣснь II, ст. 494), не потому, что этотъ отдѣлъ "Иліады", какъ думаетъ г. Б--въ, показался ему труднѣе остальныхъ, а скорѣе потому, что скучнѣе. Безъ-сомнѣнія, Жуковскому хотѣлось, чтобъ поэтическая его настроенность не была ничѣмъ прерываема при дальнѣйшей его работѣ. Замѣтимъ еще, что при передачѣ "Иліады" на русскій языкъ, Жуковскій пользовался подстрочнымъ нѣмецкимъ переводомъ этого творенія, нарочно-сдѣланнымъ для него профессоромъ Фишингеромъ, который, слѣдовательно, оказалъ нашему поэту такую же услугу, какую прежде, при переводѣ "Одиссеи", оказалъ ему другой ученый -- Грасгофъ.