"Въ предлагаемомъ переводѣ (говоритъ г. Б-въ) читатель долженъ видѣть не болѣе, какъ начало большаго труда, которое авторъ едва выправилъ, и которое, слѣдовательно, еще не было приготовлено для печати". Эти слова, подтверждаемыя самымъ предлагаемымъ переводомъ "Иліады", въ которомъ, безъ-сомнѣнія, многое должно было явиться современемъ въ измѣненномъ видѣ, совершенно избавляютъ рецензента отъ обязанности указывать на его недостатки, происходящіе оттого, что переводчикъ не успѣлъ дать окончательной отдѣлки своему произведенію. Этотъ трудъ, какъ и слѣдовало добросовѣстному издателю, принялъ на себя г. Леонтьевъ, указавъ въ переводѣ Жуковскаго на стихи неоконченные или требующіе передѣлки. Нѣтъ сомнѣнія, что "Иліада" Жуковскаго въ оконченномъ своемъ видѣ не уступила бы своимъ изяществомъ его "Одиссеѣ", которая, несмотря на то, что не вездѣ удовлетворяетъ всѣмъ требованіямъ ученой критики, тѣмъ неменѣе является намъ произведеніемъ художественнымъ.
Не безъ причины оставляя въ сторонѣ подробный разборъ отрывка изъ "Иліады", переданнаго Жуковскимъ, мы можемъ здѣсь только пожалѣть о томъ, что онъ не получилъ, въ своей молодости, тщательнаго классическаго образованія и такъ поздно обратился къ изученію греческой поэзіи, которая давно уже манила его къ себѣ, какъ истиннаго художника {Такъ еще въ 1829 г. Жуковскій напечаталъ "Отрывки изъ Иліады" въ "Сѣверныхъ Цвѣтахъ", альманахѣ, изданномъ барономъ Дельвигомъ.}. Жуковскій свершилъ, повидимому, свое человѣческое и авторское поприще, которому положены извѣстные предѣлы самою природою. Впродолженіе цѣлаго полувѣка онъ сіялъ незакатнымъ свѣтиломъ на горизонтѣ русской поэзіи и, по прекрасному выраженію одного извѣстнаго нашего писателя, много оставилъ намъ "нетлѣнныхъ словъ", равносильныхъ "благимъ дѣламъ". Судьба, такъ безжалостно похитившая у насъ Грибоѣдова, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, въ пору высшаго развитія ихъ таланта, по отношенію къ Жуковскому была, повидимому, милостивѣе къ русской литературѣ. Если, однако, мы обратимъ вниманіе на то, сколько еще могъ совершить Жуковскій для ознакомленія русскихъ читателей съ малоизвѣстнымъ у насъ, къ-сожалѣнію, міромъ греческой поэзіи, то невольно скажемъ, что онъ далеко не исполнилъ своего назначенія. Изъ писемъ Жуковскаго видно, до какой степени онъ находился подъ обаяніемъ неувядаемой красоты греческой поэзіи, и мы имѣемъ полное основаніе думать, что, при другихъ условіяхъ, вслѣдъ за переводомъ "Пліады", онъ обратился бы къ трагикамъ и другимъ греческимъ поэтамъ и подарилъ бы нашу литературу такими художественными созданіями, какихъ она, безъ-сомнѣнія, нескоро еще дождется.
Небольшой отрывокъ "Иліады" въ неоконченномъ переводѣ Жуковскаго не представляетъ намъ достаточнаго повода заговорить о томъ, какъ слѣдуетъ или какъ не слѣдуетъ перелагать Гомера на русскій языкъ. Потому мы вовсе бы не коснулись этого современнаго въ нашей литературѣ вопроса, еслибъ насъ не вызвала къ тому прекрасная и живая статья г. Каткова, помѣщенная въ концѣ IV-го тома "Пропилеи" (стр. 551--562), подъ заглавіемъ: "Нѣсколько словъ о попыткахъ переводить Гомера на простонародный русскій языкъ".
Всѣ, хотя издали слѣдящіе за ходомъ нашей литературы, легко поймутъ, что заставило г. Каткова заняться рѣшеніемъ этого вопроса. Дѣло идетъ о незабытой еще попыткѣ г. Ордынскаго (имя котораго, впрочемъ, ни разу не упоминается авторомъ разбираемой статьи) породнить Гомера съ нашимъ Киршею Даниловымъ и передать "Иліаду" языкомъ русскихъ пѣсенъ и сказокъ. На первый взглядъ такая мысль не лишена логическаго основанія, и еще недавно многимъ казалось, что подобная попытка, при переводѣ "Иліады" и "Одиссеи" на русскій языкъ должна была имѣть успѣхъ и приблизиться къ характеру гомерическихъ рапсодій больше, чѣмъ какая-то чуждая имъ торжественность, которою отличается во многихъ мѣстахъ гнѣдичевъ переводъ "Пліады". Пѣсни Гомера -- такъ разсуждали многіе -- возникли не въ искусственной литературѣ, но на вольномъ просторѣ народной жизни. Потому переводить ихъ на книжный языкъ значило бы придавать имъ несвойственный характеръ; только языкъ природный, также безъискусственный и незнающій книжныхъ правилъ могъ, казалось, служить для этой цѣли (стр. 557). Въ гомерическихъ пѣсняхъ, продолжали эти защитники ложно-понятой народности, высказывался народъ въ своемъ младенчествѣ. Слово такого народа просто, безхитростно и порусски должно быть передаваемо такимъ же младенческимъ и наивнымъ словомъ. "Но вотъ, вмѣсто разсужденій (говоритъ г. Катковъ) является опытъ, вмѣсто словъ, дѣло, и каждый тотчасъ же чувствуетъ его несостоятельность".
Дѣйствительно, нужно признаться, что добросовѣстная, но неудавшаяся попытка г. Ордынскаго передать "Иліаду" на русскій простонародный языкъ произвела на всѣхъ непріятное впечатлѣніе; но въ то же время это чувство у большей части читателей оставалось смутнымъ и немногіе могли отдать себѣ въ немъ отчетъ. Это-то смутное чувство г. Катковъ взялся уяснить своимъ читателямъ. Строгимъ и зрѣлымъ анализомъ вопроса, о которомъ идетъ рѣчь, онъ приводитъ ихъ къ сознательному пониманію причинъ, по которымъ упомянутый трудъ г. Ордынскаго не могъ имѣть успѣха.
Для того, чтобъ дать нашимъ читателямъ понятіе о живости изложенія, которою отличается статья г. Каткова, приведемъ изъ нея небольшой отрывокъ:
"Вы хотите переводить (говоритъ авторъ) Гомера на русскій языкъ. Въ добрый часъ!.. Но вы разсуждаете такъ: гомерическія пѣсни суть пѣсни народныя, простыя, а потому и порусски слѣдуетъ передавать ихъ языкомъ народнымъ и простымъ. Начавъ разсуждать, не хватайтесь же тотчасъ за дѣло, а продолжайте разсуждать до конца -- и посмотрите, что выйдетъ. Простота! Почто такое простота? Есть много простыхъ вещей, какъ есть много, напримѣръ, бѣлыхъ вещей: и спѣтъ бѣлъ, и полотно бѣло, и бумага бѣла, и мало ли что еще бѣло! Но, благодаря бѣлизнѣ, вы не будете же смѣшивать совершенно разнородныхъ вещей. Народность! Но развѣ древне-греческая народность и нынѣ благополучно поживающая русская народность -- одно и то же? Петръ есть человѣкъ, и Иванъ есть человѣкъ: слѣдуетъ ли, что Петръ и Иванъ одинъ и тотъ же человѣкъ? Греческая народность сама по себѣ, а русская народность -- сама по себѣ, и смѣшать ихъ еще нелѣпѣе, чѣмъ смѣшать Петра съ Иваномъ. Разсуждая такимъ образомъ, вы усомнитесь въ своемъ начинаніи и не будете перелагать греческую народность на русскую. Ужь лучше покажите намъ Гомера въ какомъ нибудь неопредѣленномъ костюмѣ, нежели въ кафтанѣ удалаго русскаго ямщика; пусть ужь лучше старый рапсодъ будетъ представляться намъ неясно, въ туманѣ, чѣмъ жалкимъ образомъ кривляться передъ нами и корчить нашего пріятеля казака Киршу Данилова. Пусть ужь лучше онъ вовсе намъ не показывается, да лишь не показывается въ такомъ видѣ".
Далѣе авторъ, какъ и слѣдуетъ, поддерживаетъ ту мысль, что всякое произведеніе чужой литературы, тѣмъ болѣе литературы изящной, должно быть передаваемо языкомъ литературнымъ, который, принявъ въ себя "всѣ стихіи жизни народа, образованный всѣми впечатлѣніями его духовной производительности, есть самое лучшее выраженіе народности". По рядомъ съ этимъ литературнымъ языкомъ живутъ въ народной рѣчи обыкновенно еще нѣсколько другихъ, слова и складъ которыхъ по какой-нибудь причинѣ еще не вошли въ него, а исключительно принадлежатъ какой-либо мѣстности или общественному разряду, и потому имѣютъ "спеціальное значеніе, именно значеніе той среды, въ которой употребляются". Такія реченія и обороты не могутъ быть употребляемы для выраженія общаго понятія или для перевода съ чужаго языка -- не могутъ, потому-что за ними, какъ тѣнь, слѣдитъ ихъ индивидуальное и мѣстное значеніе.
Изъ этого, однако, еще не слѣдуетъ, что между языкомъ литературнымъ и народнымъ существуетъ нѣчто, препятствующе взаимному ихъ родственному сближенію; напротивъ, литературный языкъ, какъ лучшее и полное выраженіе народности, находится и долженъ находиться съ нею въ неразрывной связи; другими словами: литературный языкъ не долженъ чуждаться языка народнаго: онъ даже долженъ быть народнымъ языкомъ, ибо иначе онъ будетъ языкомъ мертвымъ. Живой языкъ не можетъ остановиться въ своемъ развитіи и источникъ, изъ котораго онъ почерпаетъ элементы своего развитія и жизни, есть языкъ народный. "Литература должна питаться всѣми притоками рѣчи своего народа. Всякая форма народной рѣчи можетъ быть принята въ нее, но съ толкомъ, художественнымъ тактомъ и, главное, не безъ нужды. Литературѣ принадлежитъ въ языкѣ все, за исключеніемъ лишь того, что разъ навсегда исключено изъ нея". Этимъ художественнымъ тактомъ, котораго авторъ справедливо требуетъ отъ переводчика Гомера, долженъ быть надѣленъ всякій писатель. Отсутствіе этого такта непріятно поражаетъ читателя, не только въ произведеніяхъ такъ-называемой изящной словесности, во и во всѣхъ прочихъ видахъ литературы.
При переводѣ какого-нибудь произведенія съ одного языка на другой, справедливо замѣчаетъ г. Катковъ, нужно прежде всего заботиться о томъ, чтобъ это произведеніе въ реченіяхъ и формахъ чуждаго языка оставалось тѣмъ же самымъ, чѣмъ было въ реченіяхъ и формахъ роднаго языка. Замѣтимъ, впрочемъ, что исполнить въ точности это требованіе невозможно. Если одна народность, какъ справедливо доказываетъ авторъ, не можетъ замѣнить другую, то изъ этого прежде всего слѣдуетъ, что никакой переводъ не можетъ вполнѣ замѣнить подлинника. Можно передать общее значеніе подлинника, но не частности его, проникнутыя народностью той литературы, которой онъ принадлежитъ. Чѣмъ болѣе внесено въ литературное произведеніе элементовъ народности, тѣмъ неудобнѣе оно для перевода на чужой языкъ. Возьмемъ для примѣра Гоголя, большая часть сочиненій котораго, по означенной причинѣ, никогда не можетъ быть вполнѣ усвоена никакой иностранной литературѣ.