По если одна народность никогда не можетъ вполнѣ замѣнить другой, то тѣмъ менѣе эта послѣдняя можетъ быть замѣнена такъ-называемою простонародностью чуждой ей во всѣхъ отношеніяхъ націи. "Смѣшивать простонародность съ народностью" говоритъ г. Катковъ: "большая ошибка", "Простонародность, по мѣткому его выраженію, есть отс ѣ дъ народности; она возникаетъ съ осложненіемъ народнаго быта, и есть какъ бы оборотная сторона образованія и развитія". Изъ этого вѣрнаго опредѣленія еще болѣе открывается вся несостоятельность мнѣнія о возможности удачно передать "Иліаду" или "Одиссею" на русскую простонародную рѣчь. Если простонародность возможна только при извѣстной степени образованія, какъ его контрастъ и оборотная сторона, то она, разумѣется, есть нѣчто совершенно-чуждое гомерическому вѣку и его поэзіи. Нельзя же дѣйствительно думать, что въ гомерическій вѣкъ могла существовать въ греческомъ обществѣ простонародность и находить себѣ выраженіе въ языкѣ. Потому попытка передать гомерическія рапсодіи языкомъ русскихъ сказокъ и пѣсенъ необходимо должна была совершенно исказить подлинникъ.
Не можемъ отказать себѣ въ удовольствіи выписать то мѣсто, изъ статьи г. Каткова, въ которомъ онъ еще разъ превосходно опредѣляетъ народность и отношеніе ея къ простонародности:
"По мѣрѣ развитія образованія, внутренній инстинктъ, законъ народнаго слова переселяется въ языкъ литературный. Силы народа идутъ на тѣ созиданія, къ которымъ призываетъ его исторія; народность выражается въ исторической дѣятельности, въ проявленіяхъ существенныхъ и важныхъ для цѣлаго міра, для человѣчества. Великія цѣли знанія, искусства и жизни, овладѣвая дѣятельностью народа, овладѣваютъ мало по малу, по мѣрѣ своей зрѣлости, тайною его слова. Народность восходитъ на степень цивилизаціи и все, упорно коснѣющее за чертою образованія, превращается въ такъ-называемую простонародность. Напрасно приписываютъ простонародной рѣчи, въ этомъ смыслѣ, признакъ живости, которая будто бы, при всей грубости этой рѣчи, составляетъ ея отличіе отъ книжнаго слова; напротивъ, простонародная безграмотная рѣчь внутренно мертва; она плетется и вяжется безъ творческой силы, безъ производительнаго инстинкта и даже безъ смысла. Все то въ народѣ, что отказалось войти въ его цивилизацію, тѣмъ самымъ лишилось силы и очарованія жизни" {Къ простонароднымъ, нелитературнымъ словамъ, которыя вслѣдъ затѣмъ приводитъ авторъ, напр. шпитомецъ, провожжат ѣ ся и пр., можно, кажется, съ полнымъ правомъ отнести и слово выкормочекъ, встрѣченное нами въ переводѣ одного мѣста изъ Горація. "Проп." IV, стр. 108, примѣч. 1.}.
Отдѣльные слѣды такой простонародности встрѣчаются во всякой литературѣ, даже въ періодъ высшаго ея развитія. Горацій, цѣлую жизнь свою ратовавшій за изящество, называетъ такія нелитературныя формы рѣчи сл ѣ дами деревни, или деревенщиною (vestigia ruris) {Horat. Epist. II, 1, ст. 157.}. Поставить опредѣленную грань между языками народнымъ и простонароднымъ можетъ только писатель-художникъ; только онъ одинъ можетъ открыть себѣ всѣ источники живаго слова и съ пользою прислушиваться къ народной рѣчи. "Истинно-живое слово, гдѣ бы ни было услышано, въ какомъ бы окруженіи ни являлось, будетъ тотчасъ же усвоено художникомъ, и хотя бы ни разу еще не было оно употреблено въ литературной рѣчи, мѣсто ему въ ней готово".
Показавъ всю странность и незаконность попытки передать Гомера на простонародный русскій языкъ, г. Катковъ естественно долженъ былъ обратиться къ вопросу: какъ же слѣдуетъ переводить "Иліаду" и "Одиссею"? какому способу перевода должно отдать преимущество? Авторъ, по нашему мнѣнію, совершенно-справедливо уклонился отъ прямаго отвѣта на этотъ вопросъ. Никакія правила, никакая теорія не образуютъ переводчика-художника, если этотъ переводчикъ не надѣленъ отъ природы художественнымъ тактомъ. Жуковскому, при его незнаніи греческаго языка, красоты и складъ гомерическаго эпоса, даже сквозь безобразную груду словъ, въ подстрочномъ переводѣ Грасгофа и Фишингера, свѣтились гораздо-ярче, чѣмъ многимъ другимъ переводчикамъ Гомера, въ потѣ лица и во всеоружіи грамматикъ и лексиконовъ трудившимся надъ подлинникомъ "Иліады" и "Одиссеи". Для вполнѣ-удовлетворительнаго перевода греческихъ и всякихъ другихъ поэтовъ недостаточно грамматическое пониманіе подлинника: необходимо его художественное пониманіе. Лучшимъ переводчикомъ древнихъ классиковъ, конечно будетъ тотъ, кто соединитъ въ себѣ эти два условія. Но скоро ли мы дождемся такого переводчика?...
Уклоняясь отъ желанія руководить своими совѣтами будущихъ русскихъ переводчиковъ Гомера, авторъ, однако, находитъ, что славянская примѣсь при передачѣ гомерическаго эпоса на русскій языкъ нисколько не исказитъ подлинника и не повредитъ дѣлу. Онъ находитъ, Что славянизмы въ гнѣдичевомъ переводѣ ("Иліады"), нерѣдко производятъ весьма-счастливый Эффектъ. Мы и въ томъ вполнѣ согласны съ г. Катковымъ, хотя и не можемъ не замѣтить, что эта мысль находится какъ-бы въ противорѣчіи съ тѣмъ, что было высказано имъ въ другомъ мѣстѣ статьи. Славянизмы, какъ отжившія формы языка, еще болѣе, чѣмъ слова, принадлежащія исключительно какой-либо мѣстности или общественному разряду, имѣютъ у насъ спеціальное значеніе, именно, значеніе той среды, въ которой употребляются. Авторъ говоритъ: "Гомерическія пѣсни должны были во многомъ имѣть для грека образованной эпохи характеръ архаическій, старинный, отчасти именно такой, какой имѣетъ для васъ языкъ славянскій". Въ этихъ словахъ г. Каткова мы видимъ требованіе, чтобъ въ переводѣ гомерическихъ пѣсенъ отражался не первобытный ихъ характеръ, а тотъ, въ какомъ онѣ являлись позднѣйшимъ грекамъ -- мысль едва-ли справедливая. Кромѣ-того, мы могли бы отвѣтить на нее словами самого же автора, примѣнивъ ихъ къ настоящему случаю, именно: греческая старина сама-по-себѣ, а русская сама-по-себѣ; тѣмъ болѣе та сторона этой древности, о которой идетъ рѣчь. Мы остановились на этомъ противорѣчіи съ цѣлью подтвердить еще разъ высказанную нами выше мысль о томъ, что если не всегда, то относительно многихъ литературныхъ произведеній никакой переводъ не можетъ вполнѣ замѣнить подлинника.
Впрочемъ, это единственная недомолвка, въ которой можно упрекнуть автора. Небольшая, но прекрасная статья его вообще отличается строгою послѣдовательностью мысли и ясностью изложенія. Это одна изъ тѣхъ руководительныхъ статей, въ которыхъ, при быстрой смѣнѣ и шаткости эстетическихъ воззрѣній, такъ нуждается русская литература.
Вслѣдъ за знаменитымъ именемъ Жуковскаго, читатель IV-го тома "Пропилей" встрѣтитъ почтенное, хотя и не столь народное имя русскаго ученаго, также преждевременно погибшаго для нашей литературы: мы говоримъ о Д. Л. Крюковѣ. Нелишнимъ считаемъ сообщить здѣсь предварительно нѣсколько біографическихъ подробностей объ этомъ замѣчательномъ человѣкѣ {Заимствуемъ ихъ изъ "Біографическаго Словаря профессоровъ и преподавателей Императорскаго Московскаго Университета". Біографія Крюкова, сколько намъ извѣстно, въ первый разъ является въ этомъ изданіи и написана г. Леонтьевымъ.}. Дмитрій Львовичъ Крюковъ, докторъ философіи, бывшій ординарнымъ профессоромъ римской словесности въ Московскомъ Университетѣ, родился въ Казани въ 1809 году. Отецъ его, преподаватель рисованія въ Казанскомъ Университетѣ, несмотря на свое ограниченное состояніе, рѣшился воспитывать своего сына дома и далъ ему возможность пользоваться уроками лучшихъ казанскихъ преподавателей. Въ 1824году Крюковъ вступилъ въ Казанскій Университетъ по Словесному Отдѣленію и, по окончаніи курса, въ 1827 г., удостоенъ степени кандидата. Въ это время Крюковъ своими дарованіями и успѣхами въ наукахъ обратилъ на себя вниманіе начальства, такъ-что когда, въ 1828 г., Казанскій Университетъ долженъ былъ представить нѣсколько молодыхъ людей изъ числа лучшихъ своихъ воспитанниковъ для поступленія въ новоучреждавшійся тогда Профессорскій Институтъ, то выборъ палъ, между другими, и на Крюкова. Въ Дерптѣ, подъ руководствомъ Моргенштерна, Франке и Нейе, Крюковъ до того усовершенствовалъ себя въ знаніи древнихъ языковъ, что могъ, въ 1832 г., выдержать экзаменъ на степень доктора философіи, написавъ и защитивъ при этомъ случаѣ диссертацію: In Taciti Agricolam observations. Въ слѣдующемъ году, вмѣстѣ съ другими стипендіатами перваго Профессорскаго Института, Крюковъ былъ отправленъ за границу, гдѣ посѣщалъ лекціи въ Берлинскомъ Университетѣ. Графъ Сергѣй Григорьевичъ Строгановъ, зоркому вниманію котораго и горячему сочувствію къ дѣлу русскаго просвѣщенія, Московскій Университетъ обязанъ самою цвѣтущею порою своего существованія и самыми даровитыми своими профессорами, обратилъ свое вниманіе на молодаго Крюкова, по возвращеніи его изъ-за границы. Графъ предложилъ ему каѳедру римской словесности и древностей въ Московскомъ Университетѣ, которую Крюковъ и занималъ до самой своей смерти. Онъ скончался въ Москвѣ 5-го марта 1845 г., имѣя 35 лѣтъ отъ-роду. Крюковъ (говоритъ его біографъ) имѣлъ необыкновенное вліяніе на своихъ слушателей, но ранняя смерть этого ученаго не позволила ему занять своими сочиненіями то мѣсто въ наукѣ, которое соотвѣтствовало бы его необыкновеннымъ дарованіямъ.
Главный ученый трудъ покойнаго Крюкова былъ изданъ имъ на нѣмецкомъ языкѣ въ Лейпцигѣ, въ 1842 г., подъ псевдонимомъ доктора Пеллегрино {Andeutungen über den ursprünglichen Religionsunterschied der römischen Patricier und Plebejer. Укажемъ здѣсь кстати на другія сочиненія Крюкова. Кромѣ упомянутой докторской диссертаціи, онъ издалъ: 1) "Тацита Агриколу". Москва. 1837 и 2) рѣчь: "de Q. Curtii Rufiactate", говоренную на университетскомъ актѣ 1836 г. Въ "Москвитянинѣ" 184-1 г. онъ помѣстилъ двѣ статьи: "О трагическомъ характерѣ исторіи Тацита" и "Нѣсколько словъ въ дѣлѣ драматическаго искусства по поводу игры г. Каратыгина". См. "Біограф. Словарь" и пр., ч. I, стр. 441. Въ этомъ спискѣ не поименована біографія Цицерона, начатая Крюковымъ и оконченная, уже послѣ смерти автора, г. Шестаковымъ.}. Теперь это сочиненіе является въ сборникѣ г. Леонтьева подъ заглавіемъ: "Мысли о первоначальномъ различіи римскихъ патриціевъ и плебеевъ въ религіозномъ отношеніи". Оно служитъ доказательствомъ замѣчательной эрудиціи покойнаго Крюкова, но въ то же время -- скажемъ прямо, не увлекаясь излишнимъ въ настоящемъ случаѣ пристрастіемъ къ личности автора -- поражаетъ читателя своими странностями и не выдерживаетъ строгой критики. При помѣщеніи этой статьи въ своемъ сборникѣ, г. Леонтьевъ, очевидно, не столько имѣлъ въ виду пользу или удовольствіе читателей "Пропилей", сколько уваженіе къ памяти г. Крюкова, бывшаго своего наставника. Строгій и вполнѣ-безпристрастный разборъ этой статьи необходимъ, по нашему мнѣнію, тѣмъ болѣе, что она легко можетъ увлечь на ложный путь своими парадоксами людей неопытныхъ {Что получилось уже, наприм. съ г. Ю. Базомъ, авторомъ только-что появившейся въ свѣтъ книжки, подъ заглавіемъ: "Полиѳеизмъ древнихъ Грековъ" и пр. Санктпетербургъ. 1855. Несмотря на слова предисловія къ этому сочиненію о томъ, что авторъ "считалъ нужнымъ исключить изъ него всѣ сомнительныя предположенія, догадки и толкованія, съ ихъ доводами и доказательствами, и довольствоваться одними несомнѣнными результатами новѣйшихъ изслѣдованій", въ нѣкоторыхъ мѣстахъ этой книжки, (напр. на стр. 135) мы встрѣчаемъ повтореніе парадоксовъ г. Крюкова. Нелишнимъ считаемъ прибавить при этомъ, что обозрѣнію римской религіи посвящено въ сочиненіи г. База съ небольшимъ 20 стр.}. Но предварительно позволимъ себѣ еще нѣсколько замѣчаній, непрямо-относящихся къ дѣлу.
"Когда я, сынъ Италіи (говоритъ про себя въ одномъ мѣстѣ своихъ сатиръ Горацій, Сат. I, X, ст. 31), кропалъ еще греческіе стишки, то Квиринъ (Ромулъ), явившись мнѣ послѣ полуночи, когда сны такъ правдивы, отклонилъ меня отъ этого занятія слѣдующими словами: желаніе твое умножать собою огромную толпу греческихъ поэтовъ такъ же нелѣпо, какъ мысль носить дрова въ лѣсъ".