Эти слова умнаго Горація невольно приходятъ мнѣ на память всякій разъ, когда я беру въ руки сочиненіе русскаго ученаго, написанное не порусски. И чѣмъ болѣе авторъ является даровитымъ и ученымъ, тѣмъ болѣе становится жаль, что онъ не принялъ къ сердцу пользы и нуждъ нашей бѣдной русской литературы и вздумалъ "носить дрова въ лѣсъ". Позволяю себѣ повторить здѣсь то, что уже прежде высказано было мною на ту же тэму въ одномъ изъ нашихъ повременныхъ изданій {"Московскія Вѣд." 1851 года, No 107.}. "Древне-классическая филологія имѣетъ еще очень-мало хорошихъ представителей въ нашей литературѣ. Потому всякій, хорошо-приготовленный писатель, который посвятитъ себя этой отрасли знанія, принесетъ, сравнительно, гораздо-болѣе пользы и оставитъ по себѣ лучшую память, нежели тотъ изъ русскихъ ученыхъ, который захочетъ произведеніями своими умножать огромныя средства чужеземной учености, гдѣ и безъ того ужь можно собрать цѣлыя библіотеки спеціальныхъ изслѣдованій по каждому болѣе или менѣе занимательному вопросу изъ области классической древности. По нашему мнѣнію, въ настоящее время русскій ученый тогда только можетъ имѣть разумное основаніе писать на какомъ-нибудь иностранномъ языкѣ, когда онъ надѣется своими трудами подвинуть впередъ какую-нибудь отрасль знанія, или сказать новое слово въ наукѣ; а въ противномъ случаѣ ему предстоитъ, хотя болѣе-скромное, во въ то же время гораздо-болѣе полезное и благодарное поприще трудиться для пользы своей отечественной словесности". Читатель видитъ изъ этихъ словъ, что мы нисколько не возстаемъ безусловно противъ желанія нашихъ ученыхъ писать не порусски. Въ извѣстныхъ случаяхъ мы готовы признать даже необходимость предпочесть своему родному языку языкъ иностранный. Такъ, напримѣръ, мы искренно желаемъ, чтобъ г. Леонтьевъ скорѣе исполнилъ обѣщаніе, высказанное имъ въ разбираемомъ томѣ "Пропилей", издать на латинскомъ языкѣ свое изслѣдованіе о древностяхъ Танаиса, потому-что оно представляетъ для науки нѣсколько новыхъ данныхъ, которыя, безъ-сомнѣнія, обратятъ на себя вниманіе западныхъ археологовъ. Можетъ показаться на первый взглядъ, что приведенныя нами выше слова не и дутъ и къ сочиненію г. Крюкова, потому-что оно также говоритъ новое слово въ паукѣ, но дѣло въ томъ, что это новое слово является намъ въ разбираемомъ сочиненіи очень-неудачнымъ и, какъ мы увидимъ, ничѣмъ неоправданнымъ парадоксомъ. Разумѣется, что такого рода сочиненія не составляютъ большаго пріобрѣтенія и для русской ученой литературы.
Прежде всего насъ удивило въ сочиненіи г. Крюкова то, что, предлагая новую теорію для объясненія борьбы между патриціями и плебеями, онъ не почелъ нужнымъ показать несостоятельность господствующаго въ наше время взгляда на этотъ вопросъ и тѣмъ оправдать необходимость или, по-крайней-мѣрѣ, логическую законность собственнаго своего труда. Онъ даже не упоминаетъ о предшествовавшихъ попыткахъ уяснить этотъ вопросъ и прямо приступаетъ къ дѣлу. Для насъ непонятно, что, прилежно собравъ, въ самомъ началѣ своего труда (Примѣч. I) различныя, большею-частью никуда негодныя объясненія древнихъ писателей о происхожденіи патриціевъ и плебеевъ и придавая безусловную вѣру этимъ свидѣтельствамъ, нашъ авторъ не обратилъ никакого вниманія на изслѣдованія новѣйшихъ ученыхъ относительно этого предмета. Теперь всѣ, кажется, уже давно согласны въ томъ, что современная наука далеко опередила слабыя усилія греческихъ и римскихъ изыскателей уяснить древнѣйшій періодъ римской исторіи. Кто же въ наше время вѣритъ Діонисію Галикарнасскому, Плутарху и другимъ подобнымъ писателямъ, по словамъ которыхъ Ромулъ отдѣлилъ въ своемъ государствѣ знатныхъ отъ незнатныхъ, и что такимъ образомъ возникли патриціи и плебеи? Вопросъ о происхожденіи этихъ двухъ враждебныхъ одно другому сословій есть именно одинъ изъ блистательныхъ результатовъ, добытыхъ критическимъ умомъ Нибура. Не воля одного лица, и притомъ нисколько-неисторическаго, а самый ходъ римской исторіи вызвалъ къ жизни и борьбѣ эти два сословія. Плебеи, какъ теперь несомнѣнно доказано, образовались мало-по-малу изъ покоренныхъ народовъ, часть которыхъ цари имѣли обыкновеніе переселять въ Римъ. Такъ, напримѣръ, Туллъ Гистилій переселилъ въ Римъ жителей города Alba Longa. Подобнымъ же образомъ и Анкъ Марцій увеличилъ народонаселеніе своего города. Всѣ такіе переселенцы хотя и входили въ составъ римскаго народа, но не получали правъ гражданства. Они не были принимаемы въ трибы и въ куріи, не имѣли первоначально никакого голоса въ народныхъ собраніяхъ, не принимали никакого участія въ государственномъ управленіи и до самаго закона канулеева (до 309 года города) не имѣли connubium, то-есть права родниться посредствомъ браковъ съ настоящими, первоначальными гражданами Рима. Это запрещеніе ясно было высказано въ ХІІ-ти таблицахъ. Такимъ образомъ эти переселенцы должны были образовать собою особенное сословіе людей свободныхъ и лично-независимыхъ, но въ то же время неимѣвшихъ почти никакихъ политическихъ правъ. И эти люди образовали собою отдѣльный классъ римскаго народа, названный plebs, а съ другой стороны, въ противоположность ему, изъ римскихъ гражданъ, раздѣленныхъ на трибы и куріи, возникло высшее государственное сословіе патриціевъ. Изъ сказаннаго видно, что плебеи составились не изъ оборванной, голодной толпы, какъ полагали древніе историки; напротивъ, между ними было много людей, которые отличались богатствомъ, происхожденіемъ и въ былое время играли у себя на родинѣ значительную роль. Несмотря на то, въ Римѣ они не получили никакихъ политическихъ правъ, и патриціи старались держать ихъ отъ себя какъ можно дальше. Вообще они смотрѣли на плебеевъ, какъ на побѣжденныхъ и своихъ подданныхъ. Таково было первоначально отношеніе этихъ двухъ классовъ римскаго народа. Но мало-по-малу сословіе плебеевъ окрѣпло, почувствовало свое значеніе, и тогда это отношеніе должно было показаться ему неестественнымъ и обиднымъ. Плебеи потребовали себѣ тѣхъ же правъ, которыми пользовались патриціи; возникла политическая борьба, и изъ римской исторіи извѣстно, съ какимъ успѣхомъ плебеи уничтожали, одну за другою, преграды, противопоставленныя имъ ихъ соперниками.
Мы изложили, по-возможности кратко, вопросъ о причинахъ борьбы между патриціями и плебеями {Подробности этого вопроса см. у W. А. Becker: Handbuch der röm. Alterlhümer. Leipzig, 1844. 4. И, стр. 133 и слѣд. Niebuhr: Rцm. Gesell, стр. 366 (3 изданіе) -- и Wachsmuth: Gesell, der politischen Parteiungen des Alterthums. Brauschweig, 1853, стр. 171 и слѣд.}. Если изъ массы сказокъ, называемой древнѣйшимъ періодомъ исторіи Рима, можно добыть какіе-нибудь проблески исторической истины, то именно этотъ вопросъ, по своей ясности, занимаетъ между ними первое мѣсто. Но покойный Крюковъ, неизвѣстно почему, не удовольствовался этимъ простымъ и, какъ намъ кажется, совершенно-правильнымъ рѣшеніемъ вопроса. По мнѣнію его, совершенно-излишнему и ничѣмъ неподтверждаемому, причина борьбы между патриціями и плебеями. была нисколько не политическая, а религіозная. Мнѣніе это находится, какъ мы видимъ, въ совершенномъ противорѣчіи съ общепринятымъ взглядомъ въ наукѣ. Посмотримъ теперь на тѣ доводы, которыми нашъ авторъ старается оправдать свой парадоксъ. Главныя положенія, на основаніи которыхъ г. Крюковъ рѣшился построить свою теорію, находятся въ небольшомъ введеніи, предпосланномъ его сочиненію. Уже здѣсь рѣзко высказывается полное отсутствіе критики, вообще составляющее характеръ разбираемой нами статьи.
Для того, чтобъ уяснить это небывалое религіозное различіе между патриціями и плебеями, г. Крюковъ, естественно, счелъ необходимымъ напередъ доказать, что въ Римѣ, въ начальный періодъ его политическаго быта, существовали два, совершенно-отличныя одно отъ другаго, поклоненія. Для этого онъ собралъ нѣсколько показаній древнихъ авторовъ, изъ которыхъ, какъ и слѣдуетъ ожидать, видно, что первобытная римская религія отличалась простотою и несложностью какъ въ идеѣ, такъ и въ своихъ аттрибутахъ. Изъ свидѣтельствъ древнихъ писателей, которыхъ мы не намѣрены оспоривать, дѣйствительно открывается, что идолы боговъ не составляли вначалѣ существенной принадлежности римскаго культа. Такъ Сервій, древній схоліастъ Виргилія, утверждаетъ (ad Aen. I, 504), что было время, когда въ римскихъ храмахъ не существовало еще никакихъ изображеній боговъ. Юстинъ говоритъ, что вначалѣ римляне поклонялись своимъ богамъ подъ символомъ копья, а простодушный Плутархъ присовокупляетъ ко всему этому (Numa, VIII), что Нума запретилъ римлянамъ представлять боговъ въ образѣ людей или животныхъ. Между всѣми подобными свидѣтельствами особенное наше вниманіе должно обратить на себя показаніе знаменитаго Баррона Реатнискаго, который безспорно принадлежалъ къ лучшимъ изъискателямъ римской старины. "Болѣе 150 лѣтъ (а не 170, какъ вездѣ значится у г. Крюкова), говоритъ Барронъ, почитали римляне боговъ безъ всякихъ изображеній".
Прямой и исключительно-возможный выводъ изъ всѣхъ этихъ свидѣтельствъ -- тотъ, что идолы первоначально не имѣли мѣста въ римскихъ храмахъ. Нашъ авторъ, однако, не довольствуется этимъ простымъ выводомъ. Вопервыхъ, г. Крюковъ видитъ почему-то въ этихъ показаніяхъ доказательство существованія въ древнемъ Римѣ двухъ различныхъ поклоненій, а затѣмъ основываетъ собственное свое мнѣніе, которое мы сейчасъ представимъ, на обвиненіи названныхъ нами писателей въ недомолвкѣ того, что такъ необходимо для оправданія этого страннаго мнѣнія. "Стало-быть (говоритъ г. Крюковъ на стр. 4-й, выписавъ напередъ приведенныя выше свидѣтельства) уже древніе принимали два совершенно-различныя поклоненія въ древнемъ Римѣ, изъ которыхъ одно было символическое, а другое анѳропоморфическое. Но извѣстія ихъ потому уже невѣрны, что они, хотя и принимаютъ существованіе этихъ двухъ поклоненій, но послѣдовательно, одно за другимъ, а не одновременно".
Въ этомъ разногласіи нашего автора съ древними писателями мы рѣшительно принимаемъ сторону послѣднихъ. Удивляемся, какимъ образомъ г. Крюковъ рѣшился построить свою теорію объ одновременномъ существованіи въ древнемъ Римѣ символическаго и анѳропоморфическаго поклоненій на отрицаніи вѣрности единогласнаго показанія древнихъ писателей, и не имѣя ни одного свидѣтельства древности для оправданія собственнаго своего взгляда. Еслибъ авторъ взглянулъ на этотъ предметъ съ должнымъ вниманіемъ, онъ увидѣлъ бы, что символизмъ и затѣмъ анѳропоморфизмъ составляютъ естественный и необходимо-послѣдовательный характеръ въ развитіи всѣхъ религій древности, принадлежностью которыхъ были идолы. Здѣсь, разумѣется, идетъ рѣчь не о философскомъ символизмѣ, котораго странно искать въ какой бы то ни было древней религіи, въ первую пору ея существованія, а о томъ символизмѣ, который возникаетъ изъ полнаго отсутствія искусства или техники въ народѣ, только-что начинающемъ свое политическое существованіе. Такое явленіе мы находимъ и въ самой Греціи. И тамъ, по словамъ Павзанія (VII, 22), которыя совершенно напоминаютъ собою свидѣтельство Баррона, было время, когда "божескія почести воздавались, вмѣсто истукановъ, необдѣланнымъ камнямъ (ὰργοὶ λἰϑοι)". Дѣйствительно, греки, за совершеннымъ отсутствіемъ техники, долгое время поклонялись своимъ богамъ подъ видомъ грубыхъ камней, столбовъ, пирамидъ и другихъ незатѣйливыхъ символическихъ формъ, обдѣлка которыхъ не требовала никакого искусства. Павзаній, во время путешествія своего по Греціи, видѣлъ много подобныхъ символическихъ знаковъ, и усилія очеловѣчить этотъ простой матеріалъ являются намъ, какъ извѣстно, въ греческой пластикѣ первымъ шагомъ къ дальнѣйшему ея развитію {Болѣе-подробное изложеніе этого вопроса можно найдти въ статьѣ: о гіератикѣ въ древнемъ греческомъ искусствѣ. "Проп." кн. I, стр. 7.}.
То же самое мы видимъ и у римлянъ, съ тѣмъ только различіемъ, что искусство свое, равно-какъ и литературу, они получили извнѣ уже готовыми. До времени же этого иноземнаго вліянія и у нихъ существовали различные символическіе знаки, которые замѣняли идолы боговъ и потомъ долгое время хранились, какъ святыня, въ храмахъ Италіи.
Къ этому разряду памятниковъ римской старины, безъ-сомнѣнія, должно отнести трости и сосуды, которые хранились въ Лавипіумѣ (о нихъ нашъ авторъ говоритъ на стр. 16), а также hastae Martiae, то-есть марсовы копья и анциліи (Gell. Noct. Att. IV, 6), которыя можно было видѣть въ самомъ Римѣ, въ регіи. Много такихъ священныхъ остатковъ старины хранилось также въ святилищѣ храма Весты, которое было доступно только верховнымъ жрецамъ и весталкамъ.
Свидѣтельство Варрона о томъ, что такой безобразный культъ господствовалъ въ Римѣ въ первыя 150 лѣтъ его существованія, кажется намъ, заслуживаетъ полной вѣры, ибо оно совпадаетъ съ воцареніемъ въ Римѣ этрусскихъ царей. Хотя латиняне, среди которыхъ возникъ Римъ, и принадлежали къ тиррено-пелазгическому племени и, кромѣ-того, по преданію, принимаемому многими, этруски вошли, вмѣстѣ съ сабинянами, въ составъ римскаго народа при самомъ его началѣ, однако, тѣмъ неменѣе не подлежитъ никакому сомнѣнію, что рѣшительное вліяніе этрусской цивилизаціи на Римъ началось не ранѣе царствованія Тарквинія Приска. Только съ этого времени Римъ постепенно началъ выходить изъ ничтожества въ-отношеніи къ своему внѣшнему виду и храмы его стали наполняться деревянными и глиняными идолами работы этрусскихъ художниковъ, или, вѣрнѣе, ремесленниковъ. Уже спустя долгое время, эти идолы замѣнились другими, изъ болѣе-цѣннаго матеріала. Вообще римляне долгое время были невнимательны къ внѣшности своихъ храмовъ, и практичность ихъ, ставившая на первый планъ все полезное и исключавшая художественное, если только оно не примѣнялось къ практическій цѣли, нигдѣ, можетъ-быть, не выразилась такъ рѣзко, какъ въ медленномъ развитіи у нихъ образовательныхъ художествъ. Потому не только во время царей, по и въ періодъ республики римляне гораздо-болѣе обращали вниманія на свои водопроводы и дороги, чѣмъ на пластику и живопись. Только впослѣдствіи, со времени покоренія римлянами Южной Италіи, или Великой Греціи, римскіе храмы стали наполняться статуями боговъ болѣе или менѣе замѣчательными въ художественномъ отношеніи и завезенными въ Римъ въ видѣ военной добычи. Съ этими произведеніями греческаго искусства мало имѣли общаго въ художественномъ отношеніи глиняные этрусскіе идолы (dii fictiles Etruscorum), составившіе, со времени Тарквинія Приска, необходимую принадлежность римскихъ храмовъ {См. О. Müller: Handbuch der Archäologie der Kunst. II Ausg. Breslau, 1835, стр. 190. Такъ смотрѣли на этотъ предметъ и нѣкоторые писатели древности, напр. Тертулліанъ, слова котораго авторъ приводитъ въ примѣч. 15. Въ царствованіе Нумы, говорись Тертулліанъ, не было у римлянъ ни храмовъ (?), ни идоловъ. Религія ихъ въ это время была проста и бѣдна обрядами. Nondum enim tunc ingйnia Graecorum algue Tuscorum fingendis simulacris urbem inundaverant. }.
Сказаннаго, кажется, достаточно для того, чтобъ видѣть, что авторъ совершенно-ошибочно принялъ двѣ различныя эпохи одного и того же римскаго культа за два отдѣльныя, одновременно, по его мнѣнію, существовавшія поклоненія. Мы видимъ, что теорія автора, построенная единственно на его недоумѣніи, распадается при малѣйшемъ прикосновеніи къ ней критики. Будемъ, однако, слѣдить за нимъ далѣе. Убѣжденный въ существованіи въ древнемъ Римѣ двухъ религій, г. Крюковъ объявляетъ первую изъ нихъ, то-есть символическую, патриційскою, или, что, по его мнѣнію, то же, квиритскою, а вторую, то-есть анѳропоморфическую -- этрусскою, или плебейскою {"Впрочемъ (прибавляетъ авторъ стр. 3), такое различіе между религіею патриціевъ и плебеевъ существовало только въ древнѣйшій періодъ римской исторіи. Время позднѣйшее знало только одну государственную религію".}. Вообще, этрусскій элементъ считаетъ онъ преобладающимъ въ плебейской общинѣ. "Единство патриціанскихъ родовъ (говоритъ онъ, стр. 2), въ противоположность плебеямъ было, какъ кажется, не внѣшнее, но скорѣе внутреннее и духовное. Оно было, по всему вѣроятію, основано на родствѣ религіозномъ. Объ этомъ можно заключить частью изъ замкнутости патриціанской общины, частью изъ способа принятія въ нее. Принятіе совершалось посредствомъ кооптаціи (здѣсь авторъ ссылается на Тита Ливія IV, 4); но такъ-какъ этотъ актъ былъ въ употребленіи при принятіи въ какую бы то ни было жреческую общину, то отсюда мы, безъ-сомнѣнія, въ-правѣ предполагать совершенное единство религіи. Оттого-то Канулей и говоритъ у Ливія, что патриціи, происходя отъ чужихъ народовъ, получаютъ благородство не по роду, не по крови, но единственно посредствомъ кооптаціи. Особенность патриціевъ въ противоположность къ плебеямъ -- это ихъ религія. Мнѣніе наше подтверждаетъ вся исторія ихъ борьбы и преимущественно отказъ въ правѣ брака (jus connubii), въ правѣ, которое никакъ не могло быть дано плебеямъ, ибо, имѣя религіозное основаніе, оно должно было бы вести за собою совершенное слитіе патриціанскихъ и плебейскихъ обрядовъ поклоненія".