Не была она причастна и к каким-либо особо знаменательным событиям, подробности которых в ее передаче могли бы привлечь внимание историка. Так называемых исторических анекдотов среди ее рассказов немного. И тем не менее эти рассказы со всеми к тому основаниями могут быть отнесены к числу ценнейших исторических свидетельств, интерес которых состоит не только и даже не столько в том, что они дополняют в чем-то показания книжных источников, сколько в том, что они воссоздают живую картину эпохи, о которой повествуют, многие и многие как будто незначительные, но на самом деле чрезвычайно характерные и существенные ее приметы, книжными источниками обычно не улавливаемые. "Повторяю, что слышала, -- не раз оговаривается рассказчица, -- а так ли оно было или нет, это справляйтесь с историей" (с. 122). Это излюбленная ее позиция, своего рода творческий принцип -- рассказывать только о том, как то или иное событие воспринималось в обыденной жизни, в быту, как в связи с ним проявлялись характеры людей, наконец, какими сами они были, эти люди, их нравы и обычаи, их взгляды и вкусы -- одним словом, как и чем они жили в те стародавние времена.

Елизавета Петровна не была литератором и вообще тем, что называется "пишущим человеком"; даже простых дневников и тех она никогда не вела. {Однако она прекрасно понимала значение семейных преданий. Так, по поводу одного из своих предков она восклицает: "Очень жаль, что неизвестны подробности его жизни. По малограмотности в то время не вели семейных записок, а только словесно кое-что передавали, так многое позабылось, а иное и совсем утратилось" (с. 136).} Но она была художником, прирожденным живописцем, и потому те многообразнейшие "сцены частной жизни", что развернуты в ее рассказах, оказались не только своего рода энциклопедией этой жизни, но и в подлинном смысле слова художественным полотном, ярко запечатлевшим колорит и самый дух ее времени.

"Рассказы бабушки..." имеют подзаголовок -- "из воспоминаний пяти поколений". И это не метафора. Ибо одна из характернейших особенностей рассказов Елизаветы Петровны в том и состоит, что они соединили в себе не только воспоминания о лично ею виденном и пережитом, но и многое из того, что отразило опыт именно поколений -- как тех, современницей которых она была, так и тех, чье знание и чья память отложились в живом устном предании. Например, она, конечно же, не могла помнить ни событий, связанных с пугачевским восстанием, ни многих происшествий, случавшихся в жизни ее пращуров. Но все это было закреплено в предании, в том своего рода фольклоре, которым обычно бывает окружена история старинных дворянских фамилий и который представляет собой как бы их неписаную летопись. Поэтому рассказы и о последних днях знаменитого историка В. Н. Татищева (прадеда Елизаветы Петровны), и о злополучном "дворцовом" приключении ее отца П. М. Римского-Корсакова, и о казни Пугачева представляются в такой же степени "мемуарными", как и многочисленные и интереснейшие рассказы о 1812 г. или же о жизни в Боброве.

Из пяти поколений, воспоминания которых отражены в книге, Елизавета Петровна представляет третье. И не только в том прямом, так сказать "возрастном", смысле, что она -- внучка Евпраксии Васильевны Татищевой и бабушка Д. Д. Благово, но и в том прежде всего, что и по воспитанию, и по обстоятельствам жизни, и по всему своему нравственно-духовному опыту она человек именно этого, третьего, поколения. К середине XIX в. она была уже одной из немногих его представительниц (скончалась она в возрасте 93 лет), и новые времена, конечно, отразились так или иначе на ее мировосприятии. Но в главном, в основном -- в общем характере жизненных представлений, в идеалах, убеждениях, вкусах -- она несомненно осталась человеком своего времени, своей среды.

Надо, впрочем, сказать, что среди людей своего круга -- старомосковского "большого света" -- она была личностью весьма незаурядной. Ее отличали прямота характера, независимость, твердая самостоятельность суждений. При всем том, что общий ее кругозор -- это кругозор того общества, к которому она принадлежала, что во многих своих оценках и характеристиках она исходит из установлений светской "молвы", -- во всех этих оценках всегда присутствует ее собственный, оригинальный взгляд на вещи, ее жизненно-нравственный опыт. Вполне разделяя господствующие воззрения, убеждения и идеалы своего круга, она в отличие от многих и многих строго следовала им и в жизни, что ставило ее подчас по отношению к окружающему в определенную нравственную оппозицию. Вот, например, одно из ее наблюдений на балу в Дворянском собрании: "Очень мне любопытно было следить за всеми этими господами, как они старались незаметным манером друг друга оттереть и будто бы случайно стать там, где могли привлечь к себе внимание или надеялись услышать милостивое слово. Все эти фокусы находящимся в зале незаметны, а с хор видно всех в одно время: смотри только, так вот и увидишь, куда все стремятся..." (с. 262).

Елизавета Петровна принадлежала к старинному и знатному роду Римских-Корсаковых и очень гордилась своим пятисотлетним дворянством: "...мы были ведь не Чумичкины какие-нибудь или Доримедонтовы, а Римские-Корсаковы, одного племени с Милославскими, из рода которых была первая супруга царя Алексея Михайловича; матушка была Щербатова, а бабушка Мещерская, не Лаптевым чета" (с. 112). В этой гордости почти ничего не было от сословного предрассудка, от того надменного барского гонора, которого не лишена была, скажем, та же Евпраксия Васильевна. Принадлежность к высшему кругу была в ее представлении не столько признаком особой избранности, привилегированности, сколько некоей жизненной традицией, преемственно налагающей определенные нравственные обязательства. Это убеждение присутствует во многих ее рассказах, оценках, характеристиках -- ив рассказе об известной дуэли Новосильцева с Черновым, и в ставшей семейным преданием Римских-Корсаковых истории о том, как П. М. Римский-Корсаков, отец Елизаветы Петровны, дал некогда урок истинного аристократизма спесивому Рюриковичу -- князю П. П. Долгорукому. Особенно же показателен в этом отношении ее рассказ о казни Пугачева. Сама она запомнила из тех времен только то, что имя Пугачева наводило ужас на всех окружавших ее людей, что ее детскому воображению он представлялся как страшный разбойник, злодей, который вот-вот "войдет в детскую и нас всех передушит" (с. 22). Вероятно, не слишком изменилось ее представление о нем и в зрелые годы. Однако не менее глубоко вошло в ее сознание и другое -- воспоминание о том, с каким резким осуждением отнесся ее отец к людям, которые толпами устремились на Болото, смотреть, "как злодея будут казнить". "Батюшка сам не был и матушке не советовал ехать на это позорище; но многие из наших знакомых туда таскались, и две или три барыни говорили матушке: "Мы были так счастливы, что карета наша стояла против самого места казни, и все подробно видели..." Батюшка какой-то барыне не дал и договорить: "Не только не имел желания видеть, как будут казнить злодея, и слышать-то, как его казнили, не желаю, и дивлюсь, что у вас хватило духу смотреть на такое зрелище"" (с. 22). Восприняв участников декабрьского восстания как "злодеев", "злоумышленников", "бабушка" в то же время не раз обнаруживает участие к их судьбам и судьбам их близких. А один раз так просто "проговаривается", проявляя к ним свои симпатии хоть и косвенно, но совершенно недвусмысленно. Говоря с одобрением о двадцатичетырехлетнем генерал-губернаторстве князя Д. В. Голицына, она добавляет: "Но что в особенности делает ему великую честь -- что в продолжение своего долгого правления он не сделал ни одного несчастного и очень, очень многих людей спас от гибели, и таких даже, которые без его помощи давным-давно были бы где-нибудь в Иркутске или Камчатке" (с. 182). Слова о том, что Голицын не сделал "ни одного несчастного", напоминают рассказ бабушки о другом человеке, тоже генерал-губернаторе Москвы, Ф. В. Ростопчине, которого она упрекает именно за то, что он погубил "одного", "говорят, невиновного" человека -- "купеческого сына Верещагина" (с. 302).

2

Как же создавалась эта книга, какова степень ее достоверности, фактографичности? Действительно ли это записи рассказов бабушки ее внуком и в какой мере присутствует здесь сам Благово?

На все эти вопросы исчерпывающие ответы даны прежде всего в самой книге. Подкрепляются же эти ответы и некоторыми косвенными материалами -- свидетельствами современников, отношением историков и другого рода специалистов к книге как к первоисточнику. {В этом ряду нужно прежде всего назвать М. И. Пыляева, который в своих книгах "Старая Москва" и "Замечательные чудаки и оригиналы" обильно черпает материал из "Рассказов бабушки", и, как правило, без всяких ссылок (исключение составляет лишь рассказ об Охросимовой в "Старой Москве" -- с. 536; ср. с. 235, 251, 309--310 и т. д.).}

"Бабушка Елизавета Петровна, которой принадлежат эти "Рассказы"...", -- так начинает Благово фразу в одном из подстрочных примечаний к книге и тем самым прямо указывает на авторство Яньковой и второстепенность своей роли.