"Десять лет моего детства провел я в доме бабушки и с детства слышал ее рассказы, -- писал в 1877 г. Благово, -- но немногое от слышанного тогда осталось в моей памяти <...> Десять лет спустя <...> бабушка переехала на житье к нам в дом и жила с нами до своей кончины; в эти двенадцать лет слышанное мною врезалось в мою память, потому что многое было мною тогда же подробно записано" (с. 7; курсив мой. -- Т. О). "Я несколько раз пытался предлагать бабушке диктовать мне ее воспоминания, -- продолжает внук, -- но она всегда отвергала мои попытки при ней писать ее записки и обыкновенно говаривала мне: "Статочное ли это дело, чтоб я тебе диктовала? Да я и сказать-то ничего тебе не сумею; я давным-давно все перезабыла, а ежели что я рассказываю и тебе покажется интересным, такты и запиши, а большего от меня не жди <...>". Так мне и приходилось делать: записывать украдкой и потом приводить в порядок и один рассказ присоединять к другому" (с. 8). "То, что я тогда записал, -- настойчиво подчеркивает Благово, -- могут передать со всею полнотой подробностей <...> а то, что позабывал или иногда и ленился записывать подробно, слишком доверяя своей памяти, я передаю только в очертаниях и кратких словах, не желая вымышлять и опасаясь исказить точность мне переданного (с. 8). Разумеется, приведенные выше слова бабушки о том, что она "все перезабыла", не надо понимать буквально: она старалась "вспоминать" как можно подробнее и живее, и не только потому, что хотела "потрафить" внуку, а и потому, что прекрасно понимала смысл их общей работы. Рассказывая ему о тех близких из рода Татищевых, о которых ей "известно", бабушка прибавляет: "...а может статься, были и еще, о которых я и не слыхала или слышала, да позабыла, а поэтому при случае всех и припоминаю теперь, а то и про них никто со временем знать не будет". И заключает: "Очень жаль, что я смолоду не записывала всего, что слышала, то ли бы еще могла я порассказать; а это только крохи того, что я слышала и знала в былое время" (с. 137). Повествуя об одной из интереснейших фигур своего времени -- Н. Б. Юсупове и со всеми подробностями описав его долгую жизнь, бабушка замечает: "Вот что Юсупов хранил в своих воспоминаниях; очень жаль, что не осталось писанного его дневника: много любопытного мог бы передать этот вельможа, служивший более шестидесяти лет при четырех государях, видевший три коронации, знавший столько иностранных королей, вельмож, принцев и знаменитостей, живших в течение более полувека" (с. 171).

Как бы восполняя этот пробел -- отсутствие воспоминаний многих и многих прошедших мимо нее людей, бабушка нередко в своих рассказах ссылается на них, говоря: "...слыхала от бабушки...", "...слыхала от стариков...", "...помню по рассказам...", "Вот что мне рассказывала про бабушку Евпраксию Васильевну наша мамушка...", "...говорят, что еще при Петре I...", "...сказывала мне его дочь..." и т. д. и т. д. И в тексте книги после таких отсылок появляются замечательные вставные новеллы, исторические анекдоты, предания и просто случаи из жизни. Все это позволило ее внуку сказать в предисловии к книге: "Она живо помнила все предания семейства, восходившие до времен Петра I, и рассказывала с удивительною подробностью, помня иногда года и числа: кто был на ком женат, у кого было сколько детей, словом сказать, она была живою летописью всего XVIII столетия и половины XIX" (с. 5)" И что самое замечательное: благодаря своей изумительной памяти бабушка сохраняет в этих рассказах не только колорит эпохи, но и живой язык своих современников. Вот как говорит, например, у нее Н. Б. Юсупов. Касаясь размолвки между ним и его другом графом Ф. В. Ростопчиным и вздумавшим "подслужиться" к Юсупову неким "менялой", который стал "Юсупову говорить дурно про Ростопчина", бабушка как бы цитирует: "Вот что, мой любезный, я скажу тебе: хотя мы с графом теперь и не в ладах, но я не потерплю, чтобы мне кто-либо про него злословил, и я вполне уверен, что и он тоже этого не допустит; не теряй времени даром у меня, и если хочешь бранить его, ищи себе другого места, а в моем доме его нет для злоязычников" (с. 171). А вот речь ключницы Акулины, хранившей в 1812 г. господское добро в подмосковном имении, о казаках, справлявшихся, "нет ли чего съедобного, а главное -- нет ли хмельного": "Ну, матушка, в раззор разорили, бездельники, ничего не оставили, кричат: подавай ключи, -- не лучше неприятеля, только бы им есть да бражничать. Легко ли, сударыня, сколько их было: тридцать человек!" (с. 176). {Чтобы не оставалось сомнений в подлинности сохранения внуком всех особенностей языка бабушки, приведем лишь одну ее фразу с подстрочным примечанием Благово: "Александр Данилович за погребение своей матери поднес преосвященному Льву панагию, а в монастырь была заказана поминовенная служба на год <...>; и что же за все это? только двадцать пять рублев в год". "Бабушка, -- отмечает Благово, -- постоянно и говорила и писала: рублев, а не рублей; много делов, а не дел, и хотя слышала, как говорят другие, не изменяла своей привычки" (с. 45).}

Приводятся в книге и подлинные документы эпохи. Уже на первых ее страницах читаем письмо самой бабушки к дочери, относящееся к 1830 г., ко времени "первой холеры". Причем Благово замечает под строкой, что "это письмо уцелело" и что он "списывает" его "слово в слово". И действительно, письмо -- бесспорнейшее свидетельство принадлежности всех "рассказов" автору этого лаконичного и выразительного документа. "Милый друг мой, Грушенька, -- писала Е. П. Янькова, -- приезжай скорее в Москву: нас посетил гнев Божий, смертоносное поветрие, которое называют холерой. Смертность ужасная: люди мрут как мухи. Приезжай, моя голубушка <...> Что тебе делать одной с ребенком в деревне: ежели Господь определил нам умереть, так уж лучше приезжай умирать со мною, умрем вместе; на людях, говорят, и смерть красна" (с. 5). Использована в книге и тетрадь мужа Е. П. Яньковой Д. А. Янькова. Описывая со слов бабушки летние поездки семьи в подмосковную и тамбовскую деревни, Благово замечает под строкой: "Все эти поездки я мог потому так подробно изложить, что сохранилась собственноручная тетрадь моего деда; ею я руководствовался, чтобы полнее передать устные рассказы бабушки" (с. 74). Еще раз подробно цитируется эта тетрадь для описания поездки "деда" к родственникам с заездом в Венев и Тулу. Приводятся выписки и из другой тетради, в которой подробно описывались пышные торжества, происходившие 12 октября 1817 г. в честь закладки на Воробьевых горах храма в память победы в Отечественной войне 1812 г. Характерно замечание самой бабушки по поводу этой тетради: "В то время ходила по рукам рукописная тетрадь, в которой было подробное описание всех церемоний, и я для памяти велела эту тетрадь списать" (с. 205). Не менее характерно подстрочное примечание Благово к этим словам: "Эта тетрадь, переписанная в то время, к счастию, уцелела, и хотя она написана очень дубоватым, полуподьяческим, полусеминарским превыспренним языком, пользуюсь ею для пополнения устных рассказов, которые не могли бы никак быть столь подробными по прошествии более тридцати лет" (с. 205). С такою же целью использовал Благово еще не один документ -- и всегда со специальной оговоркой и точной отсылкой. Здесь следует остановиться еще на одном слое "Рассказов бабушки..." -- слое, данном под строкой. Автором этого слоя чаще всего выступает сам Благово (он или подписывает свои примечания словом "Внук", или пишет о себе "...нам неизвестно...", "Мы не знаем", или "Ныне это..." и т. д.). Ему же принадлежат обильные примечания генеалогического характера, придающие всей книге ценность важнейшего документа, дополняющего многие известные труды по генеалогии русских дворянских родов. Не менее интересны его примечания, содержащие отдельные штрихи к портретам исторических и литературных деятелей -- таких как писатель XVIII в. В. М. Жуков, духовно-исторический писатель начала XIX в. М. В. Толстой, известный генеалог П. В. Долгоруков ("умный был человек, но очень резкий на язык, собой не хорош и прихрамывал" -- с. 155), архимандрит Досифей, московский генерал-губернатор Ф. В. Ростопчин, поэтесса Евд. П. Ростопчина ("известная по своему живому, игривому уму..." -- с. 230).

Для историка Москвы представляют несомненный интерес дополнения Благово к упоминаемым бабушкой дворцам, домам -- в основном указывающие на то, что представляли они собою во время более позднее, чем бабушкино (таков рассказ о селе Люберцы с деревянным дворцом Петра Федоровича и будущей Екатерины II -- с. 149; о селе Люблино к 1812 г.; об Останкине; о Петровском парке во времена молодости самого Благово; о даче М. П. Гагарина "Студенец"; о домах С. И. Гагарина, губернатора Небольсина, П. М. Третьякова, В. Г. Орлова, графа Головина. Иногда Благово присовокупляет к рассказам бабушки и собственные наблюдения над бытом и обычаями нынешней Москвы (о "старушках и старичках", продолжавших ездить "четверней" -- с. 115; о суеверном сыне Н. Д. Офросимовой, поселившем в новом доме старуху-экономку, чтобы, по поверью, она там умерла первая -- с. 142). Он помещает под строкой и записанные им самим "рассказы" (такова новелла о Москве в 1812 г. со слов старичка из Богородского уезда -- с. 128; рассказ, записанный со слов приятельницы графини А. А. Орловой о ее знаменитой нитке жемчуга -- с. 220; рассказ о выезде фрейлин в карете, расписанной Ватто, -- с. 229), и свои "разговоры" с бабушкой (см., например, их беседу об офицере, наказанном матерью, -- с. 260, и анекдот о том, как ответил острослову Ф. В. Ростопчину сменивший его на посту генерал-губернатора А. П. Тормасов -- с. 205). Но этим Благово и ограничивается -- ограничивается сознательно, предоставляя роль автора исключительно Е. П. Яньковой. И именно как творение бабушки воспринимали создававшуюся книгу люди, близко знавшие и Е. П. Янькову и ее внука. Так, С. М. Загоскин, друг юности и всей последующей жизни Благово, явно встревожился, узнав, что тот собрался ехать за границу на год: "Не могу скрыть от тебя, -- писал он из Петербурга, -- что глупо делаешь, что едешь за границу -- бабушка стара, долго ли еще придется тебе ее видеть?" { ИРЛИ, ф. 119, оп. 7, No 15. Письмо не датировано, но оно написано незадолго до смерти Е. П. Яньковой (она умерла весной 1861 г.).} А вскоре по выходе последней книжки журнала, в котором завершалось печатание "Рассказов...", он писал другу буквально так: "Я наконец добился и получил все номера "Русского вестника", где воспоминания твоей бабушки. Они в высшей степени интересны и доставили мне большое наслаждение". {Там же. Курсив мой. -- Т. О. } И наконец, публикуя в 1900 г. свои собственные "Воспоминания", в которых несколько страниц посвящены Д. Д. Благово, Загоскин подчеркнул: "Подробности о его происхождении и его семействе находятся в составленной и изданной им интересной книге "Рассказы бабушки"". { Загоскин, No 2, с. 505.} Зять Д. Д. Благово, впоследствии известный историк Д. А. Корсаков, еще при жизни своего тестя в одном из примечаний к биографии В. Н. Татищева, касаясь записи о последних днях жизни знаменитого историка в книге "Рассказы бабушки...", писал: "Г-н Н. А. Попов (автор книги о Татищеве. -- Т. О.) назвал эту "запись" -- записками Благово, а за ним впал в ту же ошибку и г-н Дмитриев (публикатор "Предсмертного завещания" В. Н. Татищева. -- Т. О.). Записок собственно Д. Д. Благово не существует, но он записывал рассказы своей бабушки, Елиз<аветы> Петр<овны> Яньковой..." { PC, 1887, No 6, с. 572; повторено в кн.: Корсаков Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII века. Казань, 1891, с. 365. Ср. с его же словами из некролога Пимену: "...составлена она (книга "Рассказы бабушки...". -- Т. О. ) из рассказов бабушки Д. Д. Благово со стороны матери Елиз<аветы> Петр<овны> Яньковой, обладавшей необыкновенной памятью" (Волжский вестник, 1897, 14 (26) июня, No 145).}

О том, что книга была воспринята именно так, как хотел сам Благово, свидетельствуют и немногочисленные печатные отзывы о ней, появившиеся также при жизни "внука". Отметив, что это сочинение "успело достаточно заинтересовать любителей исторического чтения", анонимный автор писал: "В рассказах бабушки не найдется никакой общей картины времени <...>; дело в том, что бабушка занята была только одним кругом интересов домашних, родовых, и крупных событий касается лишь с анекдотической, так сказать, домашней точки зрения..." { BE, 1885, No 12, с. 397--398.} ""Рассказы Елизаветы Петровны Яньковой можно отнести к мемуарам о семейной, частной жизни нашего богатого помещичьего круга <...>. Главный недостаток их в том, что это не подлинные записки старушки, прожившей 93 года, а только рассказы, записанные с ее слов внуком...", -- отмечает еще один анонимный рецензент, {Наблюдатель, 1885, No 4, с. 49.} также не сомневавшийся в принадлежности "рассказов" самой Яньковой.

3

Каковы же те "события", "нравы" и "лица", о коих мы узнаем из книги? Какова та "живая литература фактов", которая содержится на ее страницах?

Повествовательное пространство "Рассказов бабушки..." весьма обширно. Его населяют люди, жившие во времена Петра I и Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Екатерины II; {Примечания Д. Д. Благово продлевают "хронологию" книги до 1879 г.} здесь встречаются современники Пушкина, Грибоедова, декабристов, персонажи, с которых могли бы писать и, конечно же, писали свои типы крупнейшие русские писатели XVIII--XIX вв. {Книга является великолепным источником исторического и бытового комментария к "Войне и миру" Л. Н. Толстого. Словно с ее страниц перешли в роман Н. Д. Офросимова (у Толстого Марья Дмитриевна Ахросимова), Ф. В. Ростопчин, масон О. А. Поздеев (у Толстого -- И. А. Баздеев), М. А. Четвертинская, французская актриса m-lle Жорж и модистка m-me Обер-Шальме и т. д. и т. д. В свою очередь роман Толстого поясняет некоторые эпизоды "Рассказов бабушки...". Такова толстовская интерпретация метаний Ф. В. Ростопчина во время узлового момента в истории Отечественной войны 1812 г. -- оставления Москвы. Таковы же толстовские страницы, посвященные трагической судьбе "купеческого сына Верещагина", "говорят, невиновного" (с. 302).}

Эту выразительную галерею открывает портрет Евпраксии Васильевны, бабушки рассказчицы. Генеральша, "большая барыня", по тогдашнему выражению, она живо напоминает нам бар типа пушкинского Кирилы Петровича Троекурова с широтой его натуры и тароватостью, с его великодушием и великовельможным своенравием, чтобы не сказать самодурством. Вспомнить хотя бы сцену званого обеда в честь графини Шуваловой, ту совершенно "троекуровскую" шутку, которую она устроила с попадьей (с. 5--6). А вот совсем "грибоедовская" ситуация: расположение могущественного временщика при Павле I П. X. Обольянинова можно было снискать ласковым отношением к "собачкам" его супруги: "Ежели кто приласкает которую-нибудь из собак или похвалит, то хозяйка готова того человека расцеловать, так ей этим можно было удружить; а собаку согнать с колен, ежели ей вздумается к гостю вскочить, -- значило хозяйку разобидеть донельзя: хочешь не хочешь держи, а ежели и укусит -- молчи, а то Обольянинова тотчас надуется". "Словом сказать, -- подытоживает бабушка, -- у Обольяниновых в доме хозяева были не они сами, а их собаки; все им угождало, все их ласкали, и хозяйка все это внимание принимала на свой счет" (с. 92--93). Под стать Татищевой и Обольяниновой и Настасья Дмитриевна Офросимова (вспомним ее изображение у Грибоедова и Л. Толстого), "старуха пресамонравная и пресумасбродная": "Бывало, сидит она в собрании, и боже избави, если какой-нибудь молодой человек и барышня пройдут мимо нее и ей не поклонятся: "Молодой человек, поди-ка сюда, скажи мне, кто ты такой, как твоя фамилия?" -- "Такой-то". -- "Я твоего отца знала и бабушку знала, а ты идешь мимо меня и головой мне не кивнешь; видишь, сиди! старуха, ну, и поклонись, голова не отвалится; мало тебя драли за уши, а то бы и повежливее был". И так при всех ошельмует, что от стыда сгоришь" (с. 141).

А в противоположность Офросимовой -- "умная", "ласковая", "премилая и преобходительная" Марья Ивановна Римская-Корсакова, "великая мастерица устраивать пиры и праздники" и которая "уж очень размашисто жила и потому была всегда в долгу и у каретника, и у того, и у сего" (с. 110), {Ей и ее семье посвящена известная работа И. Гершензона "Грибоедовская Москва" (М., 1928).} и Настасья Николаевна Хитрова, дом которой "был всегда открыт для всех и утром, и вечером, и каждый приехавший был принят так, что можно было подумать, что именно он-то и есть самый дорогой и желанный гость" (с. 232). "Вот почти две современницы, Офросимова и Хитрова, подобных которым не было и не будет более, -- выражает свое мнение Е. П. Янькова, -- одной все боялись за ее грубое и дерзкое обращение, и хотя ей оказывали уважение, но более из страха, а другую все любили, уважали чистосердечно и непритворно" (с. 233). И еще одна современница "бабушки" -- генеральша Анна Николаевна Неклюдова, "очень умная женщина, но прегорячая и пресамонравная", бивавшая до крови "своими генеральскими ручками" собственного управителя, и которая, "когда рассердится <...> делается, бывало, точно зверь" (с. 217): "Ни у кого такого разговора, как у Неклюдовой, я не слыхивала", -- замечает "бабушка" и передает два таких "разговора". Первый из них относится к забавнейшей сцене ссоры двух "больших барынь" -- подруг Неклюдовой и Шереметевой. "Неклюдова инде побагровеет, с обеих пот градом льет, обе кричат, что есть мочи, кто кого перекричит -- ни дать ни взять два индейских петуха; скинут свои чепцы и добранивают-ся простоволосые... <...> Пройдет сколько там недель, глядишь, летит в дрожках на паре с пристяжкой Шереметева к Неклюдовой мириться.