Гонтран был слишком молод, чтобы понять все эти проделки записной кокетки. Ему было стыдно и совестно, что его глаза, о красоте которых он слыхал порядком, наделали столько бед, и хотя сердце его было полно любви к другой, он, однако, подумал о том, как бы помочь несчастной.
Он бросился к окну и отворил его, но не без того, чтобы оглянуться на прекрасную герцогиню: недоверие его было напрасно, она не трогалась с места и была почти без чувств.
Когда он возвращался к ней, вдруг в окно влетел камень, завернутый в бумагу, и упал посредине комнаты.
Как пантера бросилась герцогиня, забыв о своем обмороке, и нагнулась уже, чтобы поднять камень, но Гонтран опередил ее и почти вырвал посылку.
-- О горе! -- воскликнула она. -- О! Дерзость!
-- Виноват, герцогиня, я опять принужден был прибегнуть к насилию, но в этом не моя вина.
-- Жан д'Эр, отдайте мне эту бумагу! -- закричала герцогиня, увидев, что он вывернул камень и выбросил его за окно.
-- Невозможно.
-- Запрещаю вам читать, что там написано.
-- Я не стану читать, но и вы не прочтете.